Шипы в сердце. Том первый полностью

Я чувствую легкое, почти тошнотворное облегчение. Получилось. Он поверил. Или сделал вид, что поверил. Неважно. У меня есть еще немного времени.

Домой приезжаю совершенно разбитая. Тело ломит, голова гудит. Я забиваюсь под одеяло и пытаюсь уснуть. Но сон не идет. Лежу в темноте, смотрю в потолок и снова, и снова прокручиваю в голове наш разговор. Каждое слово, каждый взгляд.

Я убеждаю себя, что все будет хорошо. Что я справлюсь. Что я смогу обмануть Гельдмана, смогу дождаться, пока Вадим… полюбит меня. И тогда…

Дрожь накатывает мощно, сразу. Валом, как лавина.

Без предупреждения. Без всякой видимой причины.

Сначала — легкое головокружение. Потом — нехватка воздуха. Я пытаюсь вдохнуть, но легкие будто сжимает ледяной обруч. Сердце срывается с цепи, колотится где-то в горле, в ушах, в висках. По венам растекается дикий, животный страх. Он парализует, сковывает, безапелляционно лишает воли.

Я сползаю с кровати на пол, задыхаясь. Тело бьет крупная дрожь. Мне холодно. Так холодно, что кажется, я превращаюсь в ледяную статую. Обхватываю себя руками, пытаясь согреться, но это не помогает.

Перед глазами вспыхивают картинки. Нечеткие, размытые. Пытаюсь отвертеться от них, но чем больше мотаю головой — тем настырнее они лезут в голову.

Темный коридор. Я снова маленькая, прячусь под лестницей.

Слышу крики. Глухие удары. Папин голос. Спокойный, почти равнодушный.

«Я же просил тебя быть хорошей…»

Удар. Хлесткий, страшный. И женский плач. Задавленный, полный боли и отчаяния.

Я зажимаю уши, качаюсь взад-вперед, как сумасшедшая.

Не хочу. Не хочу это видеть. Не хочу это слышать. Это не мой папа. Это не мой любимый папулечка…

«Улыбайся, сука! Я сказал, улыбайся!»

Я хочу убежать, но вместо этого иду вперед.

Ступнями — по битому стеклу, но боли почему-то совсем не чувствую, только противный хруст.

На этот раз я ее вижу.

Первые секунды лицо размытое, но я уже сейчас знаю, что это не мама.

Нет.

Это Виктория. Мою мачеха. Она стоит на коленях, с растрепанными волосами, в разорванном платье. На ее щеке — красный след от ремня, на спине — глубокие порезы и ожоги, некоторые совсем свежие. Она смотрит на меня. Прямо на меня.

С такой отчаянной мольбой, что это чувствуется даже сквозь время.

«Кристина… помоги… пожалуйста…»

Мачеха тянет руки.

Отец с размаху снова перетягивает ее ремнем — красный след ложится на плечи, моментально вспыхивает и набухает. В воздухе появляется запах крови.

Она орет, падает на пол, но продолжает ползти ко мне — ее скрюченные окровавленные пальцы со сломанными ногтями, цепляюсь в дорогое покрытие пола, оставляя на нем безобразные полосы.

«Кристина, умоляю… позови на помощь, прошу тебя!»

А я… я просто разверчиваюсь и бегу, чтобы спрятаться под лестницей.

Сжимаюсь в комок. Мне страшно. Так страшно, что я не могу пошевелиться. Я закрываю глаза, зажимаю уши, повторяю про себя дурацкую считалочку.

Я жду. Просто жду, когда все закончится.

И… все заканчивается. Наступает тишина. Я слышу шаги.

Это мой любимый папочка. Он подходит, садится на корточки, заглядывает мне в лицо.

Его глаза… они добрые. Ласковые. В них нет и тени той ярости, которую я видела мгновение назад.

«Ты моя хорошая маленькая девочка, — он гладит меня по голове. — Ты же не расскажешь никому, что здесь было, правда? Ты же будешь хорошей девочкой, и не заставишь меня расстраиваться?»

Я смотрю на него и отчаянно, судорожно киваю.

Обнимаю изо всех своих сил.

Вдыхаю его запах.

Запах силы, защиты, любви. Вот это — мой папа. Мой самый лучший, самый добрый папа на свете. А все остальное — просто страшный сон. Я сейчас закрою глаза крепко-крепко — и когда открою их, все снова будет хорошо. Потому что я — его маленькая хорошая девочка, и никогда не дам повод тому, другому… вернуться.

Я с трудом открываю глаза. Лежу на полу в своей спальне.

Дрожь давно утихла, но холод проник так глубоко, что ощущается даже в костях. Наверное, поэтому я совсем ничего не чувствую. Только пустоту. И огромную, черную дыру в том месте, где должно быть сердце.

Виктория.

Это была Виктория.

А я… ничего не сделала.

Воскресенье — единственный день, когда я могу позволить себе роскошь не быть Авдеевым.

Я — просто папа. Тот, который с утра строит из конструктора нелепую башню, обреченную на неминуемое разрушение, и тот, кто с серьезным лицом обсуждает преимущества розового клея с блестками над обычным.

Стаська, получив свои подарки, которые я привез из Калифорнии, уже с головой ушла в сборку какой-то сложной роботизированной хреновины, которую, по идее, собирают подростки, а не четырехлетние девочки. Но моя дочь — не обычная девочка. Она — моя личная маленькая Вселенная, живущая по своим законам. И я готов сжечь весь мир дотла, лишь бы в этой Вселенной всегда светило солнце.