Я смотрю на эту фотографию. На ее улыбку. И чувствую, как внутри меня взрывается холодная, слепая, всепоглощающая… пустота.
Сжимаю в руке стакан с водой. Так сильно, что пальцы белеют.
Стекло не выдерживает.
Трескается. Лопается. Осколки впиваются в ладонь.
Боль. Острая, режущая. Отрезвляющая. На мгновение. И это хорошо. Это правильно.
Эта боль — честная. В отличие от нее.
Я смотрю на свою руку. На кровь, которая стекает по пальцам, капает на полированную поверхность стола. Красные, густые капли.
— Авдеев, блядь, совсем сдурел?! — в голосе Дэна паника.
— Херня, — говорю я. Стряхиваю кровь на пол — широким мазком. — Это просто царапина.
Боль в руке — ничто по сравнению с дырой у меня в груди.
Дырой, в которую прямо сейчас проваливается вообще все.
В которую я выбрасываю Кристину.
Оставляю только образ, который теперь наполнен пустотой.
Смотреть на него все еще хуево, но это пройдет. Я умею выбрасывать из себя все лишнее. Особенно — тупую рефлексию по тому, что яйца выеденного не стоит. Не первый раз мне подсовывают вот такие «подарочки». А вот почему я так проебался — вопрос. И повод лучше фильтровать.
— Одно слово, Авдеев, — голос Дэна становится тише, в нем появляется знакомая мрачная решимость. — Одно, блядь, слово — и она исчезнет. Сменит континент, имя, внешность. Забудет, как тебя зовут. Я все устрою.
Он предлагает отличный и легкий выход. Простой. Окончательный. Стереть Крис из моей жизни, как неудачный черновик. Вырвать эту занозу, пока она не вросла в кость.
Искушение согласиться и разрешить другу сделать всю грязную работу, слишком сильное, почти непреодолимое. Дэн умеет проворачивать такие фокусы — не в первый раз. С ее головы даже волос не упадет, но она просто перестанет существовать. В моей жизни точно.
Я смотрю на свою кровоточащую ладонь. На красные капли на столе.
Пытаюсь понять, почему не болит — не терминатор же я, в конце концов.
А потом доходит, что болит. Просто в груди болит сильнее, и ощущается только там. По сравнению с этим распоротая ладонь — просто херня, не стоящая даже испачканной салфетки.
Медленно, очень медленно, качаю головой.
— Нет.
Дэн слегка хмурится.
— Слушай, друг, я все понимаю, но… врубай голову. Она..
— Она останется, — перебиваю я. — Кристина Таранова останется. И сделает свою грязную работу.
Я вижу, как лицо Дэна меняется.
Начинает врубаться.
Криво усмехается.
— Собираешься поиграть, мудила? — Дэн достает сигарету, закуривает, откидывается на спинку дивана, с тем самым выражением лица, когда его мозг «безопасника» уже раскручивает как минимум пару подходящих сценариев.
— Гельдман думает, что держит меня за яйца? — дергаю плечом. — Пусть думает. Пусть его маленькая шпиона… что-то увидит.
Дэн качает головой.
— Авдеев, блядь, у тебя вообще сердце есть?
Я негромко смеюсь. И на мгновение этот смех пугает даже меня самого.
Лёва, Лёва, на этот раз тебе точно пизда.
Неделя после возвращения из Калифорнии превратилась в размытое пятно из бессонных ночей и дней, прожитых на автомате. Моя уютная квартирка, которая раньше казалась убежищем, начинает ощущаться как клетка. Роскошные вещи, привезенные с нью-йоркского шопинга, сиротливо висят в шкафу, не вызывая ничего, кроме глухого раздражения.
Они как будто из другой жизни. Из жизни, на которую я не имею права, потому что все это — подарки для другой «Кристины». О существовании которой Вадим даже не догадывается.
Теперь я каждую ночь засыпаю и просыпаюсь с одним и тем же образом в голове.
Это всегда — отец.
Его искаженное яростью лицо. Звук ремня, рассекающего воздух. И тихий, задавленный плач Виктории.
Этот ядовитый осколок памяти, вонзился прямо в сердце, торчит там и отравляет все вокруг. Разрушает по кусочку уверенность в том, что я поступила правильно, когда выстроила план своей праведной мести. Вера в то, что я имею право на справедливую ярость, в конце концов, разрушается до самого фундамента. А что там, дальше? Ложь, которую я сама себе придумала, когда сделала из отца мученика, а из Вадима — монстра.
А что, если все ровно наоборот?
Эта мысль невыносима. Она лишает меня опоры, превращает годы моей одержимости в пустоту.
Но самое страшное не это. Самое страшное, что каждый день я все сильнее вспоминаю свой детский, животный страх. Помню, как сидела под лестницей, зажав уши, и повторяла дурацкую считалочку, лишь бы не слышать ее плач. Я была там. Я все знала. И я ничего не сделала.
Теперь кошмары приходят каждую ночь. Они разные, но суть одна. Иногда я снова та маленькая девочка под лестницей. Иногда я вижу маму. Я не помню ее лица, но почему-то точно знаю, что эта красивая женщина — моя мама. Она лежит на диване, в том самом платье, в котором я помню ее с фотографии, которую нашла случайно, уже после ее смерти. Глаза у нее стеклянные, пустые. А на руке, безвольно свесившейся на пол — темное, липкое пятно. Я не знаю, что это, но в воздухе пахнет солью и железом. И каждый раз просыпаюсь в холодном поту, с криком, застрявшим в горле.