Не знаю. Если бы знал, сказал. Зато вот что я тебе поведаю. Ты мужчина до мозга костей, и в тебе есть много хорошего, но все оно перекручено и запрятано глубоко. Нужно его выманить на свет и приручить, как зверя, который не выходит по своей охоте, потому что боится. Но когда придет пора, оно само проявится в тебе. И ты не сможешь утаить его, как ни старайся. Тебе нужны звезды и вольный ветер, и дороги, что соединяют города, и все это у тебя будет. Но вот что я тебе скажу: берегись большой беды. Не живи двумя жизнями, не то обе они будут несчастливыми. Живи одной жизнью, и все будет хорошо. И не будь жестоким с теми, кто слабее тебя. Вот все, что я могу сказать.
Маколи ничего не ответил. Он только моргал глазами, обдумывая слова, которые произнес старик. Он не мог понять, обижаться ему на старика или не надо. Он испытывал одновременно и недоумение и досаду. В дверях появилась пузатая джин с флягой в мозолистой руке, и Маколи обрадовался, что может уйти. Он кивком поблагодарил джин и поднял свой свэг. Но не знал, как уйти. Мудрый старик помог ему.
Счастливо тебе, парень.
Прощай, - ответил Маколи. Больше он ничего не придумал.
Он с трудом побрел по лужайке и вышел на дорогу. Оглянулся на хижину, кособокое сооружение из ржавого железа, с мешковиной вместо стекол в окнах. Из жестяной печки, курчавясь, тянулся дымок. Старик сидел, привалившись к стене, греясь под лучами солнца, и был похож на огородное пугало. Голова его снова опустилась на грудь, руки лежали на коленях. Темная мешкообразная фигура отбрасывала кривую тень. Больше Маколи никогда не видел Томми Гурианаву.
Маколи разозлился, но не мог понять отчего. Он чувствовал, что лицо его горит, а нервы натянуты. Он весь кипел, не зная, как дать выход охватившей его злости. Он не пошел дальше. Вернулся в город, прошагав всего полмили и напряженно думая об этом старом шарлатане, черном пройдохе, пророке из зарослей. Уважающий себя человек должен был бы сорвать шапку с головы старика и сунуть туда девя-типенсовик, чтобы показать кто выше. Поэтому к тому времени, когда Маколи попал в кабак, он был вне себя. Но выпив две кружки пива, затеяв драку и уложив противника на лопатки, сразу почувствовал облегчение.
Но тот, которого он уложил, не остался в долгу - он здорово прикрыл ему один глаз. Это был человек молодой, как и сам Маколи, и не из тех, кто подолгу таит обиду и хмурится. Звали его Счастливчик Риган, он сам подошел к Маколи и протянул ему руку. Вскоре оба они, пьяные, пошатываясь, вместе брели по главной улице и пели «Это был тот дьявол, - виски», а затем уселись в дверях конторы подрядчика и вылавливали стружки сушеного картофеля из дыры, проделанной в огромном бумажном пакете.
У Счастливчика сыскались деньги, чтобы на следующее утро заплатить штраф, и они вместе отправились в путь. Это была их первая дорога, они подружились именно здесь, на дороге из Беллаты. Вот она, та самая дорога. Они вместе тряслись в кузове машин, благодарные за то, что их подобрали, когда спины от свэгов деревенели, подошвы жгло, а ноги опухали так, что они уже не шли, а ковыляли, как неподкованные лошади.
Маколи шагал сейчас словно в прошлом. Живые картины вставали перед ним, будто в кино. Худшую дорогу трудно было выбрать. Не глупо ли отправиться в первое путешествие по самым проклятущим местам во всей Австралии. Дорога отзывалась в каждой косточке, даже в тех, о существовании которых они и не подозревали.
Огромный круг, как крышка жестянки, и ничего-то на нем нет: ни живого, ни мертвого. Ни деревца, под которым можно было передохнуть, ни ручейка, чтобы попить воды.
Надо было взять с собой мешок с водой, Мак. Но откуда нам было знать?
Верно. Откуда?
Будь у нас вода, мы вскипятили бы ее в котелке и лавно почаевничали.
А где взять дров для костра?
Да, верно. Хоть бы одна щепка попалась.
Еще зеленые они тогда были.
Шлепали по дороге, а вокруг тишина, лишь изредка один похнычет, другой постонет. Солнце жгло, как раскаленное железо. Жажда поселилась в них, словно навсегда, и томила, не переставая, грозя свалить. Только сердца стучали, помогая не падать.
Потом Риган увидел огромную пелену воды - мираж, - но он этого не знал и только позже укорял себя, что оказался таким простаком. Нечто подобное случилось и с Маколи, ему тоже представилось видение. Они ускорили шаг и, сощурившись, всматривались вдаль. Во рту был словно муравейник. Вода… Больше они ни о чем не могли думать. Они шли и говорили о воде, от этого им еще больше хотелось пить, а жажда, в свой черед, заставляла их продолжать разговор о воде. Они с удовольствием вспоминали дождь и лужи, с необыкновенной отчетливостью вставали в их воображении реки и ручьи, каскады и водопады, берега, причалы и люди, которые пили, купались, плавали. Им приходили на память названия приморских курортов, и местных, и заграничных, и они силились воскресить перед глазами картинки, которые видели когда-то в иллюстрированных журналах.
