Широки врата полностью

В комнате присутствовали генерал, два полковника и майор. Ланни предположил, что здесь проводилась военная конференция, но оказалось, что все они были постоянными обитателями дома. Кроме того, там были два профессора, хотя он так и не узнал, что они изучали или преподавали. Он был уверен, что в сферу их деятельности входили доктрины национал-социализма и слава бывшего «Богемского капрала». И ещё там был суровый мрачный парень лишь немного старше, чем Ланни, с густой черной шевелюрой и бровями, с квадратной нижней челюстью и постоянно молчавший. Ланни слышал его выступление на Versammlung и признал в нём рейхсминистра Гесса, заместителя фюрера по партийной работе и одного из двух или трех нацистов, которые обращались к великому человеку на «ты». Разве вся эта компания собралась поглазеть на нью-йоркскую «звезду»? Маловероятно. Фюрер, представляя их, не упомянул богатство Ирмы, но сказал: «Герр Бэдд является другом детства нашего Курта Мейснера, и Курт говорил мне, что если бы не семья Бэддов, то его музыкальная карьера, возможно, не состоялась».

«Курт слишком великодушен, Exzellenz,» — ответил Ланни. — «Гения не так легко заставить сдаться. Наша семья была вознаграждена с лихвой тем, что он научил нас, не только немецкой музыке, но немецким Charakterstärke und Seelengrösse[91]».

Гость собирался продолжить эту тему, но был прерван приходом женщины, знакомой ему и Ирме. Фрау рейхсминистр Геббельс носила платье из бледно-голубого китайского шелка с глубоким вырезом, которое, казалось, подчеркивало бледность ее тонких черт, а также тот факт, что она сбросила вес за два года, которые прошли с тех пор, как они видели ее. Ланни и Ирма ждали, пока она не признает их, а она, по-видимому, ждала фюрера. «Магда говорила мне, что вы старые знакомые», — сказал он, и Ланни быстро ответил: «фрау Рейхсминистр была достаточно любезна, проявив интерес к нашей выставке картин Дэтаза.» Он не хотел, чтобы она рассказала о том, что он просил ее помощи в спасении еврейской семьи из тюрьмы. Потому что знал, что если будет затронута эта тема, хозяин может провести остаток вечера, осуждая проклятый род.

Магда встретила их радушно, а затем уселась и, молча, слушала. Фюрер отметил имя Дэтаза, и заметил: «Я помню портрет, который вы приносили мне в Коричневый дом. Хорошая работа».

«Ваши критики, как в Мюнхене, так и в Берлине были добры к выставке», — ответил Ланни. — «Марсель Дэтаз является художником, которого вы одобрили».

— Я был бы рад иметь образец его работы здесь, в этом доме, когда я завершу перестройку. Я понимаю, что его работа в основном пейзажи, Nicht wahr?

— Ландшафты и морские пейзажи, Exzellenz.

— Ну, предположим, что в следующий раз, когда придёте, принесите мне то, что вы считаете его представительной работой, и назначьте справедливую цену.

— Я был бы в неудобном положении, чтобы обременять вас ценой, герр рейхсканцлер.

— Nanu, что вы говорите? Если произведения предназначены на продажу, то почему не продать мне? Я обнародую факт покупки, и это не будет просто способствовать репутации достойного художника, но будет шагом к примирению Германии и Франции, которое является одним из моих заветных желаний.

— Если вы так ставите вопрос, то я не могу сопротивляться.

Слово фюрер означает лидер, и значит, что, среди прочего, ему предоставлено право вести беседу. Поэтому Ланни ждал.

— Вы по-прежнему живёте во Франции, герр Бэдд?

— Большую часть времени.

— Может быть, вы сможете мне помочь, рассказав мне, о французах: что они хотят от меня, и как я могу убедить их в моих добрых намерениях по отношению к ним?

— Это не простая задача, Exzellenz. Французы менее однородны, чем немцы, особенно, после того, что вы сделали с ними. Вы должны думать о французах, как о нескольких разных фракциях, которые не очень в ладах друг с другом.

— И все же, они все объединяются против моего Regierung, не так ли?

— Большинство из них, искренне надеюсь, не должны. Французы желают мира превыше всего.

— Тогда почему я не могу убедить их прийти к разумным соглашениям со мной, кто также желает мира в первую очередь? Вы, возможно, читали моё обращение в прошлом мае к моему Рейхстагу.

— Я изучал его тщательно, и то же сделали все мои друзья в Англии и Франции.

— В нём я очень старался объяснить обеим странам, по пунктам всё, что я делаю. Тем не менее, оказалось, что я не имел большого успеха. Можете ли вы указать мне какие-либо причины?

— Вы хотите, чтобы я ответил честно, господин рейхсканцлер?

— Vollständig often![92]

— Also! Так случилось, к сожалению, что вы написали в Mein Kampf, что уничтожение Франции является одной из целей Германии.

— Ach, der Unsinn[93]! Мы говорим не о литературе, а о политике.

— Французы обратили внимание, что книга все еще продается, и что вы никогда её не дезавуировали.