— Ирма обязана выйти замуж снова, я соглашаюсь с этим. А Седди джентльмен, немного туповатый, но одного поля ягода с Ирмой. Когда соберешься подумать, то поймешь, что для Фрэнсис не так уж и плохо стать падчерицей графа. Я не знаю, как это отразится на тебе, но это должно быть своего рода титулом.
Бьюти сочла нужным проигнорировать эту неблаговидную легкую шутку. — «Ты окончательно решил потерять ее, Ланни?»
— Она решила, и этого достаточно. Я могу только сказать, что я хотел бы видеть мать Фрэнсис скорее счастливой, чем наоборот, и советую тебе ехать туда и показать им
У Бьюти было полгода, чтобы привыкнуть к этому бедствию, и она не хотела признать, что ей это удалось. Тем не менее, она решилась. — «Ланни, ты не можешь заставить себя говорить откровенно со своей матерью?»
— Я хотел бы, если только ты поймёшь, что я собираюсь быть тем, кем я есть, а не тем, кем ты хотела бы меня видеть.
— Прекрати бранить меня и честно отвечай: Долго ты собираешься жить без женщины?
— У меня нет такой долгосрочной программы. Случилась так, что я получил передозировку такого брака, когда я позволил другим людям затолкать меня туда. Теперь я собираюсь отдохнуть, и когда я начну искать снова, то это будет женщина, которую хочу я, а не та, какую кто-то еще думает, я должен хотеть.
— И что эта за женщина будет?
— Это так просто, что звучит по-детски: женщина, которую интересуют те же вещи, какие интересуют меня.
— Скажи честно: это женщина, которую ты помог вывезти из Германии?
Ланни догадался, что она получила информацию от его отца. «Господь с тобой», — ответил он, — «у этой женщина есть муж в концлагере, по крайней мере, так она считает, и ее жизнь сосредоточена на идее спасти его».
— Ты планируешь помочь ей?
— Я бы помог, но я думаю, что шансы сто к одному, что он мертв.
— И если она когда-нибудь решит, что он мертв, то что тогда?
Ланни думал некоторое время.
«Пожалуйста, дорогой», — умоляла она. — «Доверься своей матери, как ты это делал в старину!»
— Дело в том, что я даже не могу объяснить, настолько это конфиденциально.
— Ланни, я даю честное слово не говорить об этом ни с кем, кроме тебя. Я хочу знать влюблён ли мой сын, и если да, то что это за женщина.
— Я не влюблен в нее. Естественно, я много думал об этом. Я осознал, что во мне два человека, живущих в двух мирах. Мне нравится так играть, как я всегда делал. Но иногда у меня появлялось желание поработать на дело. Я спросил себя: Хочу ли я делать это все время? Я читал про Жанну д'Арк, и я был чрезвычайно взволнован, я думаю, что её жизнь свята и чудесна. Но если бы я влюбился в Жанну д'Арк, то стал бы сомневаться, выдержу ли я. Я не подхожу, я устану от ее голоса и захочу выйти и послушать себя какое-то время.
— Ты так высоко ценишь эту женщину?
«Иногда я думаю о Флоренс Найтингейл[130], а потом снова о Барбаре Пульезе, итальянской синдикалистке, которая произвела такое впечатление на меня, когда я был молод. Она тоже была освященная душа, и я хотел походить на нее. Но сейчас я сомневаюсь, что достаточно хорош. Я на протяжении многих лет вел слишком легкую жизнь, и я боюсь, что моя моральная устойчивость стала шаткой». — Ланни помолчал, а затем добавил: «Ты должна понять, потому что ты чувствовала то же самое с Парсифалем. По крайней мере, ты так говорила».
«Я действительно чувствовала это», — смиренно заявила мать. — «Но так трудно всё бросить!»
— Я попал в затруднительное положение, либо стать хамом, либо помочь этой женщине. И поэтому я сделал то, что я мог, но я спрашиваю себя: «Хочу ли я продолжать делать такие вещи?» Или сразу начинать оправдываться и говорить себе это не моя война.
«Но, Ланни, как это может быть?» — Испуганная мать занялась в этом крике.
— Это продолжает прибывать всё ближе и ближе. Я не удивлюсь, если, прежде чем мы успеем оглянуться, это не станет войной каждого порядочного человека.
Итальянская Ривьера, французские и испанские Ривьеры представляли один непрерывный участок побережья, выходивший на одно то же синее море. Участок побережья, укрытый от северных ветров горами. Тот же самый климат и те же виды деятельности, ловля той же рыбы, выращивание тех же оливок, апельсинов и винограда. Одни и те же люди, хорошо перемешанные в течение столетий и говорящие на диалектах той же латыни. Кроме того, в каждой из трех стран шла та же самая смертельная и непрерывная борьба между богатыми и бедными. Между теми, кто владеет землей и оборотным капиталом, и теми, кто продавал свой каторжный труд за нищенскую заработную плату.
