— Каждой жене иногда хочется убить своего мужа, — сказал ей пастор. — Но не надо путать фантазии с реальностью, дитя мое.
Он не верил ее словам, пока не увидел труп бирманца. Не будь она беременна, он убедил бы Розмари явиться с повинной. Но кто они такие, простые смертные, чтобы губить жизнь младенца, которого она вынашивает? Пастор плакал не один час. Острова не проводят различий между муравьями, многоножками, змеями и людьми. Они вовлекают их всех в первобытную борьбу за выживание.
Он замотал горло бирманца тряпкой. Позже Розмари показала, что ее муж упал с лестницы, будучи пьяным. Он сломал себе шею и рассадил горло о камень. Его похоронили быстро, чтобы никто не успел ничего заподозрить.
До самых родов Розмари жила у пастора и его жены. Они относились к ней как к дочери и ее сына тоже приняли как родного. Но они не дали ему имени. Это заставило бы их сохранить привязанность к нему еще на долгие годы после разлуки. Как только малыш подрос настолько, чтобы отлучить его от груди, пастор поехал в Рангун, отыскал родителей бирманца и передал им внука. Затем он нашел для Розмари возможность начать новую жизнь.
Утрата. Это было все, что Розмари принесла с собой в семью Варма. Она читала Деви Библию и водила ее в церковь. Потихоньку эта привычка просочилась в ее жизнь. Подобно ее хозяину Гиридже Прасаду, священник принял это за благочестие. Мэри стало легче. Теперь ее истинные мотивы были надежно спрятаны. Чем больше она читала Библию и слушала проповеди, тем сильнее проникалась сочувствием к своей тезке. Бог не поинтересовался у Марии, хочет ли она родить ему сына, и не спросил у нее разрешения, прежде чем отправить его на крест. А что касается сына — разве, жертвуя своей жизнью ради искупления грехов человечества, он хоть раз подумал о матери? Но разве не была она частью того самого человечества, о котором он так пекся?
В мире, где правили мужчины и боги, только Мэри хватало сострадания на то, чтобы понять боль Девы Марии.
Мэри начала свой рассказ на верхней ступеньке. Заканчивает она его на земле. Она выходит в ночь. Тапа сидит на лестнице, скрючившись. Каково это, когда тебя пинают в беременный живот? От этой мысли его мутит.
Через несколько часов он стоит рядом с ней на незнакомой улице, залитой навязчивым рокотом стремнин и водопадов. Шум реки отдается эхом в спящих улочках и переулках.
Они потеряны. Настоящее рухнуло, не выдержав притяжения прошлого. Настоящее и есть прошлое. Они стоят, не в силах шевельнуть ни одной конечностью, как первые живые существа, отважившиеся вылезти на сушу. В воде ничто не могло подготовить их к этому первому боязливому шагу. Гравитация планеты из свинца и железа, мчащейся в пространстве, точно пушечное ядро, пригвоздила их к месту.
— Вы могли бы остановиться после того, как ударили его по ноге, — с сомнением произносит Тапа.
Могла бы. Но не остановилась. Мэри боялась, что ее сын тоже не сумеет понять правду. Его отец не был чудовищем. И она не была убийцей.
— Никогда не ешь черепаху с ананасом, сынок, — говорит она Тапе. — Это распаляет тело и отравляет разум.
* * *
— Какие нынче цены на все? — шепелявя, спрашивает Платон у Тапы.
Тапа ошеломлен видом своего друга. Одна кожа да кости. Уже не страдающий от безответной любви студент, а истощенный безумец вроде тех, что бродят по улицам. Лонги его обтрепалось, волосы спутаны, грязь так глубоко въелась в кожу, что он смахивает на тяжелобольного.
Но этот призрак человека потряс всю тюрьму Инсейн, напоминает себе Тапа. Студентам удалось отстоять свое право считаться политзаключенными, а не обычными каторжанами, и их освободили от тяжелого труда.
— Цены? — Тапа задумывается. — Коммунисты, качины, карены — всем нужно оружие для боевой под[33] готовки. Подержанное оружие, даже с дефектами, сейчас продается задорого. Но король, как всегда, опиум.
Платон кивает.
— Дела у тебя идут хорошо? — спрашивает он.
Тапа направляется в область Шан, на границу с Таиландом. Перед Мандалаем он заехал навестить Платона.
— Пока у нас не победили коррупцию, со мной все будет в порядке, — отвечает он. — Но есть кое-что посильнее инфляции и жадности. Суеверия. Я подозреваю, что генерал втайне скупает белых слонов, потому что их цена неожиданно подскочила. Один-единственный белый слон на черном рынке стоит больше, чем слоновая кость целого десятка. Тайский король сократил поставки. Там этих слонов полным-полно.
— Для генерала свинья ценнее, чем я, — говорит Платон.
— Свиньи жирные. У них толстая кожа. Ему хотелось бы, чтобы у его земляков была такая же.
Платон смеется. Тапе приятно это слышать. В обезоруживающем смехе безумца он ловит интонации своего исчезнувшего друга.
— А цена пятидневной голодовки — четыре выбитых зуба, — говорит Тапа.
— Зубы ничего не стоят. Это не слоновая кость.
— Если бы у людей были зубы из слоновой кости, ими правили бы слоны.
— Тебе надо было пойти в философы, Шаран Тапа. Я всегда это говорил.
— Как там сказал твой приятель Маркс? Что философы говорят о мире по-разному, но никто не может его изменить?
