Свет упал на дно колодца. Лысый разлепил глаз, гладкий образ активиста преломился в черном хрусталике неудачника, губы промычали что-то в высшей степени антиобщественное, глаз закрылся, но сон не снизошел. По плечу властно похлопали, несчастный вздрогнул и, всколыхнув пружинный панцирь, сел, ошалело озираясь.
- С Новым годом,- прилетело легкомысленное поздравление откуда-то из-за спины студенческого коменданта.
Но холодный немигающий взгляд Мирошника не позволил смешкам разрастись во всеобщее веселье.
- Вчера мало показалось?
Лысый поежился и не ответил.
- Так,- покачал аккуратно стриженной головой член общественной приемной комиссии физфака,- так-так,- поцокал языком.
И тут ему (удивительно своевременно) со словами:
"Пахнет... не иначе как вчера вечером скушали"- передали в темной прихожей найденную порожнюю бутылку "Русской". Шина нюхать побрезговал, блеснул нордическими льдинками зрачков, ожег беззащитного Мишку, гада, ему, Андрею Мирошниченко, бросившему вызов, и твердо решил - ни в коем случае не портить необдуманной спешкой увлекательнейший процесс методичного выяснения и снятия вопроса.
Объяснимся, вожак молодежи опаздывал самым отчаянным, непростительным образом. Обещающее все стадии расследования и наказания неожиданное продолжение вчерашней истории случилось чертовски некстати. Если бы Мирошник не ушел без часов, тоже экстраординарное, необъяснимое (нервы?), невероятное событие, то ехал бы себе сейчас в автобусе номер восемь и знать бы не знал о новом наглом, уже ни в какие ворота не лезущем посягательстве на доброе имя и честь общежития физического факультета и его, Шины, благими делами нажитый авторитет. Но вот забыл часы, вернулся, и надо же, только вошел в общагу, примите-распишитесь, очередной недород-коловорот - грабители.
"Так",- думал Шина. "Так-так",- бились холодные пульсы в его висках, напоминая о неподвластном студенческому коменданту вселенском отсчете секунд, минут и часов. Но озарение пришло, соблазн уступил место спокойному расчету.
- Отвести его в пятьсот десятую,- приказал Мирошник.- Пусть проспится, а уж после пяти я им займусь.
- Одеть или так вести? - спросил все тот же шутовской тенорок у него за спиной.
- Так,- на ходу бросил сатрап и, прихватив вещественное доказательство (компромат) - пустую бутыль, поспешил к себе. Сунул сосуд в стол, замкнул стальной браслет "Славы" и вот уже (бегом уронить достоинство остерегаясь) широким неестественным шагом рассекает лес.
Попрощаемся с общественником. На нашем пути этот правильный субчик больше не встретится. Нет, к пяти он не вернется и к шести не прибудет, ласковым, желтым, усталому путнику сулящим приют стоваттным теплым светом не зальется сегодня его на восток обращенное окно. Увы, пять пар (способных вложенный алтын возвращать сторицей) финских зимних сапог в те прекрасные времена сами в руки не шли, не давались запросто. Продавцы обувных отделов требовали обхождения, и пришлось Шине провести в табачном дыму (ай-ай-ай) и вечер, и ночи сладкие часы, и прикатит он лишь утром, в молочной половине пятого на такси, словно опытный конспиратор, расплатится у "Золотой долины" и пешочком, как будто вот так, просто и независимо, играючи, гуляя, и шел себе из самого города, двинется к общежитию. А неурочную, Шиной щедро (в оба конца) оплаченную тачку (ох, Создатель, неугомонный шутник) у одинокого автобусного столба неистовым жестом остановит молодой человек в темных пляжных очках и самодельной шапочке цвета индиго, и в нем спустя полтора часа мы, уже на железнодорожном вокзале, с изумлением неописуемым признаем Мишку Грачика, Лысого.
Но это завтра, а сегодня бедняге все же позволили одеться, и он, возможно, из благодарности, не потребовал физического принуждения, а сам, всего лишь направляемый твердой знающей рукой, проследовал на пятый этаж, где после отъезда второкурсников стояли пустыми комнаты с пятьсот десятой по пятьсот пятнадцатую. Дверь захлопнулась за его спиной, щелкнул два раза французский замок, Мишка сел на кровать (на пятнистый матрас) и заплакал, один-одинешенек.
Эх, горе горькое. Но чем мы можем помочь? Мы, слабые, беспомощные, сами вечно уповающие на счастливый случай, разве способны мы выручить человека, попавшего в беду, в крутой переплет. Нет, лучше (и в прямом, и в переносном смысле) сохраним лицо, спрячем наше оскорбительное сочувствие подальше. Оставим Мишку в покое, пусть все идет своим чередом, и его, невезучего, в шестом часу по чистой случайности вызволит юный поэт со смешным именем Вова Крук.