Итак, проникая в истерзанную душу Смолера, мы коснулись воспоминания свежего, алого, кровоточащего, и уж нет возможности отвертеться и не рассказать, как за пять минут до отправления из Южки, можно сказать, ни за что ни про что одаренная поездкой в столицу Лапша отплатила торчкам за щедрость и благородство. Медсестра Лаврухина, дура, уступила свое нижнее место, обменяла на верхнее в соседнем купе.
Вы только вообразите, минутной стрелке оставалось каких-нибудь три-четыре раза клюнуть носом до первого поцелуя буферов, каких-то пара мгновений, и тронется поезд, поедет, и, право, можно понять, отчего уже казалось,- пронесет, никого не пошлет Создатель на четвертое мягкое место, но, увы, отворилась дверь, полное синее зеркало подобно ночному светилу сократилось четверть за четвертью, закатилось совсем, исчезло за полированным уголком косяка, и сразу, наступая прямо на тихую надежду о канабисном интиме, в открытое для всеобщего обозрения купе вошли два ряда орденских планок на сером женском жакете, а следом - на черном мужском пиджаке еще пять (четыре полные и две ленты - точкой внизу).
Сознаемся, замешательство было взаимным, но первой нашлась хозяйка серого (между прочим, французская вещь, джерси) жакета, дама с хною обманутой сединой.
- Девушка,- обратилась она к Лапше, по-женски безошибочно выбрав адресата,- Девушка,- сказала дама,- у моего мужа в соседнем купе верхняя полка, он инвалид, у него протез, ему тяжело было бы подниматься наверх, вы не согласитесь поменяться с нами...
- К-к-конечно,- сказала Ленка, от искреннего желания, неподдельной готовности путая буквы в словах.- Да-дда, пожалуйста,- даже встала, безусловно, внушая нам с вами уважение к обществоведу первой школы Аркадию Михайловичу Искину, уроки мужества которого, усилия по патриотическому воспитанию учеников оказываются неподвластными никакой химии и биологии.
Итак, Ленка удалилась, поезд тронулся, а ветераны, уложив багаж, принялись молчаливо разглядывать удивительных своих попутчиков.
- В Москву едете? - спросила бывшая телефонистка, а ныне главный бухгалтер южносибирского треста "Зеленстрой" Евдокия Яковлевна Терещенко.
- В Москву,- сознался Эбби Роуд, еще надеясь правдивостью заслужить если не симпатию, то по крайней мере снисхождение и терпимость.
- Ну-ну,- проговорила Евдокия Яковлевна и, на сем покончив со светским вступлением, перешла к общественно значимым темам.- А волосы почему не стрижете, молодые люди?
- А мода такая,- пояснил ей собственный супруг (если кто-то интересуется материалом его черного костюма, сообщаю - кримплен).
- А брюки грязные, неглаженые - это тоже мода?
- Тоже,- кивнул всезнающий владелец несминаемого пиджака и пристальным взглядом заставил Смура потупиться, а Эбби Роуда заинтересоваться деревянными кижами уже мелькавшей за окном Южной окраины.
Вот так, дорогие читатели, друзья Медного всадника, приятели Домика в Коломне, вот так Смолер и Бочкарь оказались (гонимые и презираемые) в служебном купе Сергея Кулинича, по прозвищу Винт, таким вот образом чужое несчастье и черное невезение для Сергея Кулинича обернулись порцией плана (шалы), на которую (мы, конечно, помним) еще в Южке Винтяра изволил претендовать, основанием к чему достаточным считая нежданную-негаданную идентичность номера его вагона цифре, проставленной в билетах наших путешественников.
Худшее произошло. Однако неописуемое горе Смура оставим неописанным. С одной стороны, автор не мнит себя способным поспорить с категоричностью определения. а с другой - скорее признает в Винте радушного хозяина, травку требовавшего всего лишь для понта и порядка, ибо, и это совершенная правда, не считал он ее ни царицей полей, ни властительницей ума. Старым южносибирским двором, беседкой, гаражами, тополями и неоштукатуренной стеной физкультурного диспансера укрытым, выпестованный, полагал ее совершенно необязательным дополнением к пиву, коего оказалось у него запасено (о!) четырнадцать литров в пластиковой автомобильной канистре. Короче, описание печали отложим, поскольку, пусть и расходясь в основном философском вопросе о первичности, трое молодых людей и девица, свои пропорции соблюдая, примирились с безрадостной действительностью, от нее попросту оторвавшись.
И светлый их мир, теперь мы знаем, погубило одно неверное движение.
Впрочем, почему так скверно чувствовал себя на землю низвергнутый Смур, мы, похоже, разобрались, но Лапша, она-то с чего надулась, у нее-то (позволим себе даже голос немного возвысить) какие претензии к окружающим,едет себе, горя не знает, страха не ведает, кочумает по Западно-Сибирской равнине с уютом и комфортом, катит чуду (не мифическому, настоящему, вот у Смура в кармане билеты) навстречу.