Честность – самое глупое, что можно придумать в общении с женщинами, и Михаил откровенно признался, что это всего лишь номера сервиcного центра, но, по счастью, то ли из-за поспешной готовности, с которой он это сказал, то ли ещё почему, но девушка, её имя было Ирина, ни на секунду не поверила в то, как, к слову сказать, блестяще, вышел из щекотливой ситуации этот такой ещё вполне молодой человек. Быстрое прощание, и обладатель заветного телефона поехал на эскалаторе обратно, то ли спеша на работу, то ли убегая, чтобы не упустить удачу, но провожаемый благодарным взглядом девушки, которой приятна, в принципе, любая мелочь, совершённая в её честь, пусть даже кому-то всего лишь пришлось выйти на пару станций раньше, чтобы попытаться заполучить её номер. Кто знает, какие мысли тогда пронеслись в её голове, да и важно ли это знать; а, впрочем, были ли там вообще мысли, добавит саркастически настроенное мужское эго, и, наверное, будет отчасти право, но сейчас Михаил был полон приятного ощущения совершённого поступка: не ради знакомства с девушкой, не ради своей любви или похоти, а лишь ради того, чтобы избежать чувства разочарования от чего-то не сделанного. И как ни незначительна может показаться причина, она во многом и есть на самом деле двигатель многих и многих поступков, такая вот простая убогая мотивация – чтобы не было потом мучительно больно.
Не останавливаясь тем же вечером и двух часов в местном грузинском ресторане на стадии недолгой романтической привязанности, Михаил каким-то чудесным образом оказался героем постельной сцены с двумя такими разными любовниками, потому что, хотя и страдая чрезмерной любовью к алкоголю, остальных эмоций был почти что лишён, его же избранница в них просто купалась. Они были смыслом её существования, и она наполняла ими всё, что попадалось на её пути. Ирина была полной его противоположностью, не минусом, который так притягивает плюс, но собранием всех качеств, которые он не любил, даже ненавидел в людях. Непостоянство и непоследовательность, эта дикая эмоциональность, которую приходилось прямо-таки силой хотя бы на время гасить, ревность и злость – настоящая, животная, бессмысленная злоба на весь так сильно обидевший её мир, на судьбу и провидение, на него – любого него, который был с ней сейчас рядом. Такое не могло вызвать в нём ничего, кроме отвращения, и всё же… этот тонкий, чуть вульгарный аромат её духов. Из этого тела сочилась жизнь, чистая и неподдельная. Это тело не знало сомнений и иных страстей, кроме страстей любовных; последние дарят ощущение эйфории, первые разлагают душу ещё при жизни. От неё не исходил этот привычный, хотя и едва уловимый запах тления, когда жизнь подменяется существованием, заботящимся лишь о том, чтобы продлить самое себя, и потому избегающим сильных переживаний, дабы не заработать лишний седой волос или морщину.
Она жила, эта вечная крыловская стрекоза, упивалась мгновением своей молодости, щедро растрачивая её в потоках наслаждений. С одинаковой страстью отдавалась она как пороку, так и благодеянию, следуя порывам своего сердца, души да хоть бы и матки, но только не мозга. Именно мозга, а не ума, потому что, обнимая эту кристаллизованную сексуальность и красоту, Михаил чувствовал, что ум и интеллект в понятных ему доселе формах оставляют его, и пусть на одну ночь, но он научился вдыхать эту эссенцию чистого счастья, ибо обладать ею сейчас и было счастьем истинным, которое ощущаешь всем дрожащим от восторга нутром. Её полуулыбка, слегка раздвинутые, как бы в презрительной усмешке уголки рта, была создана для того, чтобы влюбиться в неё без памяти, и нимфа, трепещущая от наслаждения в его руках, очевидно не раз бывала предметом самой пылкой страсти и самой нежной любви, слитых воедино в поклонении её совершенству.
Как и отчего это пришло, Михаил не успел даже заметить, не то что понять. Он будто украдкой пристыженный наблюдал бесконечный порнофильм с самим собой в главной роли, сидя в партере амстердамского кинотеатра. Всё, что связывало его с Ириной, отдавало какой-то пошлой театральностью, а потому казалось нереальным и призрачным, покрытым дымкой сандаловых благовоний, которыми она так любила накурить любое место, где оказывалась. Чувство пришло внезапно. Ещё минуту назад он мог думать о том, что ему нравится в ней – удивительная пьянящая красота и обаяние, нежность её прикосновений. Понимал и осознавал, что всё глубже погружается в этот прекрасный омут, и за сильной привязанностью уже видел на горизонте очертания чего-то нового, неизвестного. В следующее мгновение всё изменилось: подобно вспышке, его осенило, что он больше не может думать о каких-то отдельных её чертах, этот совершенный бриллиант невозможно даже мысленно разделить на части. Было бы глупо оценивать и рассуждать о красоте солнца, которое давало ему жизнь.
