Шкатулка рыцаря (сборник) полностью

«Откуда звонишь?»

«Из дому. А ты?»

«А я из мира животных».

«Кручинин! Ну, зачем ты так?»

Золотые кудри, васильковые глаза… Ничего общего с куртизанкой-партизанкой… «Ва рог…» Я не хотел, чтобы румын тоже начал бы говорить с Линой, поэтому метнул мобильник в костер. Моя вещь, что хочу, то и делаю. Румын наклонил голову, и две глубоких морщины пересекли левую, хорошо выбритую щеку.

– Говоришь, утопили твою деревню?

На меня он не смотрел. Спрашивал Врача.

– Ну, зачем вы тут начали махаться? Тоже мне… Выпили бы, подружились… Бунэ сеара, тата! – кивнул он Ботанику, поднявшему голову. И опять покивал Врачу. – Даже не знаю, как буду оттаскивать от вас Рубика, он ведь сейчас очнется. – И приказал: – Фарит, налей им по полной!

Под прицелом карабина не спорят.

Я жадно выпил всю кружку. Врач пил медленнее, но тоже споро.

Утирая кровь с разбитого лица, невнятно что-то урча, поднимался с земли Рубик. Депрессивный принц, странно хихикая, обмывал в ведре с водой закопченную, как у лося, морду. Слабоумный, повизгивая, все кружился и кружился вокруг меня, но ударить боялся. «В погреб их!»

Не то чтобы холодно.

Но противно. Мышиный помет, плесень.

Стены в пористом, грязном на ощупь льду. Картонные коробки, отпотевшие стеклянные банки. «С хлыстами и тростями люди здесь лазали в яме». Балки из горбыля, на ощупь – покрыты прогнившим брезентом. Татарин, видимо, считал это мрачное сооружение надежным, но на самом деле погреб был слеплен на скорую руку.

А вот нас с Врачом отделали от души. Под ритм «Нонино».

Несколько раз я случайно слышал эту «Нонино» – на Муз-TV. Она мне не сильно запомнилась, но румын насвистывал классно. Знал, падла, что музыка поднимает настроение.

– Голова кружится.

Врач сплюнул. Потом спросил:

– С чего ты сменил фамилию? Какой еще Шурка Воткин?

– С такими вопросами только к Роальду. Лучше помоги понять, как с ними оказался Ботаник.

– Ну, это-то как раз ясно. Сам говорил, что твой будущий родственник страдает временными потерями памяти. Ходит себе такой человек, ведет себя как все, общается, читает газеты, пересказывает их содержание, все у него тип-топ. Но однажды, ни с того ни с сего входит в собственный подъезд и напрочь забывает, кто он и куда идет. Сколько твоему Ботанику? За семьдесят? Ну вот, я так и думал. Возрастная и алкогольная перегрузка. Спазмируются сосуды энцефалона. «У нас в деревне одна старушка книжки Чехова обожала, – почему-то вспомнил он. – Когда умерла, положили ей в гроб томик с самыми любимыми рассказами. Вдруг там время найдется?»

Он подумал и добавил: «А очки положить забыли».

Наверху послышались приглушенные голоса.

Звуки доносились через вентиляционную трубу, мы подползли к ней.

«Да были у меня ключи. Что я, совсем, что ли, того? Ключи на гвоздике висели. У дверей…» – «Уронил, значит, – гнусно возражал татарин. – Ты, Степаныч, иди поспи. Тебе надо поспать. А ключи, куда они денутся?»

Голоса отдалились. На берегу взревел генератор.

Видимо, Рубик приказал подать в бывший Дом колхозника свет.

«Для позументной маменьки», – клацал зубами продрогший Врач. Под тяжелой кадушкой он нашел пару тяжелых отсыревших березовых брусков. Страшное оружие. Я осторожно похлопал бруском по ладони. Не дай Бог получить таким по башке. Потыкал в провисшую, как пивное брюхо, кровлю.

– Так и думал. Брезент. Гнилой. Кулаком пробить можно.

– Даже не думай, – просипел из темноты Врач, кажется, он сорвал голос. – Завалит.

– Откопаемся, – бодро возразил я. – Брезент наверху присыпан опилками. Вот мы под брезентом и выползем наружу, а? Главное, не чихать.

Но чихал Врач с остервенением.

Подминал локтями влажную гниль, размазывал по плечам какую-то пакость.