– Нет, вы подумайте! – возмущался Врач. – Они мой пазл увезли.
– По сравнению с тем, что вы тут наделали…
– А что мы тут наделали?
– Татарин клянется, что вы специально сунули его в сырой холодный погреб, знали, что у него тюремный туберкулез, – весело напомнил Роальд. – А слабоумный клянется, что вы специально отстрелили ему палец, знали, что ему будет больно. Ты, Кручинин, будто бы держал слабоумного, а Лёня стрелял. Надо ж, не промахнулся. Ну и Рубик клянется, что вы напали на них, когда они только-только раскрыли при свете костра интересную книгу.
– А румын?
– Что румын?
– В чем румын клянется?
– Румын уже ни в чем не клянется.
Я понял. Кивнул. Не тот человек Нику Друяну.
– А Ботаник? Как Ботаник? – выглянул я в распахнутое окно.
– Архип Борисыч в госпитале. ФСБ ценит своих сотрудников. Даже бывших. И теща там же. Ладно, ладно… будущая теща!
– Они увезли мой пазл!
– Да брось ты, – сказал я Врачу, вспомнив о черной спортивной сумке, заброшенной нами на чердак домика.
Воспоминание об этой сумке здорово грело мне сердце.
Да и Роальд не намеревался слушать жалобы Врача. «Не твоя игрушка, – грубо и громко сказал он. – И твоей быть не может. Этот румын проделывал с нею невозможные вещи. Совал под паровой пресс, травил кислотами, облучал. Считал, что там, внутри, в этом желе –
Роальд вдруг разговорился.
– Кондукатора расстреляли, Елены Чаушеску нет, и старик случайно застрелил своего дружка. А генерала Василе Милю еще раньше застрелился. Румын считал это предательством, ведь генерал Милю оставил Кондукатора без защиты. Пришлось Кондукатору бежать в летнюю резиденцию. Кажется, в Снагове. Был там такой майор Ион Мареш. Это он предложил Чаушеску укрыться в казармах Тырговиштского гарнизона. Так клялся в своей верности, что через два дня выдал Кондукатора. А Нику Друяну прихватил пазл и бежал с ним. Это ведь не простая игрушка. По Румынии и сейчас ходят слухи о том, что Кондукатор почти успел заключить военный союз с высадившимися в Трансильвании инопланетянами…
– Инопланетянами?
– Ну да. Что в этом такого?
Оказывается, пока мы с Врачом зверски издевались над богобоязненной и законопослушной компанией Рубика, не давали читать им у костра интересную книгу, отстреливали палец слабоумному, жрали, вопя от восторга, теплую водку под небогатую закусь, выловленную из чужого погреба, а нажравшись, нагишом купались в реке, нравственно оскорбляя слабоумного, Роальд времени не терял. В душном городском маразме, в загаженном газами воздухе он пытался хоть как-то компенсировать отсутствие таких, как мы, энтузиастов-придурков. Архип Борисыч, объяснил он, почти десять лет провел в близком кругу Елены Чаушеску, даже руководил одним из хитроумных ответвлений охраны Особого отдела. Благодаря Ботанику чекисты своевременно получали отчеты о деятельности интересующих Лубянку людей, в том числе Нику Друяну. А фотка от Хоря и Калиныча, непринужденно ввернул Роальд, тоже попала в руки хороших специалистов. Пока вы тут развлекались, заказчика взяли с поличным. Кручинин, помнишь квартиру в элитном доме? Ну да, синий жигуленок, стильная блондинка. Она неспроста послала тебя на девятый этаж. Поэт-степняк, муж Осьмёркиной. Это он заказал собственную жену. Считал, что богатство должно принадлежать народу, тем более отнятое у народа. Знал, что его жена встречается с кучей самых разных подозрительных мужиков. Вот посмотри, Кручинин, посмотри, как разделались с куртизанкой-партизанкой…
Роальд бросил на стол фотографию.
Куртизанка-партизанка лежала лицом в изящном блюде старинного китайского фарфора.
«И это все ты, неугомонный Шурка Воткин!»
Я смиренно кивнул. Но если честно, я очень жалел.
