– Представляешь, он улетает! Насовсем. У него умер отец, и он теперь даймё Эссо. Даймё, Мия! Представляешь?
– Представляю… – пробормотала Мия.
Во дворе толпились люди. Очень много людей: ученицы, наставницы, слуги. Они расступались перед Кумико и Мией.
А потом подруга вытащила ее на ровную площадку перед загоном фэнхуна. И Мия подумала, что так и не смогла помочь огненной птице обрести свободу.
– Вот! – радостно объявила Кумико, обращаясь к Такухати. – Привела!
– Где ты была, лучшая ученица?
От звука этого голоса Мия вздрогнула и подняла взгляд.
Такухати стоял рядом с огненным летуном. Одетый в белое траурное кимоно с черным кантом. Красивое жесткое лицо казалось еще более мрачным, чем обычно, глаза походили на два куска синего льда, у губ появилась скорбная складка. Порыв холодного зимнего ветра взметнул собранные в хвост волосы.
– Я… – Она осеклась, не зная, что сказать этому человеку. Не понимая, что чувствует к нему. Он пугал и притягивал, будил странные желания.
Он был жестким и даже жестоким, но умел проявлять милосердие и заботу. Он, казалось, пытался поработить, подчинить себе Мию целиком, требовал безусловной покорности, но обещал взамен защиту и покой. Совсем недавно она ненавидела его за то, что он сделал. И вспоминала об этом с трепетом и тайным стыдом.
Все это было слишком сложным для маленькой майко.
– Мне жаль, – тихо сказала Мия, сама не зная, о чем сожалеет. О том, что он улетает? О смерти его отца? О том, что случилось два дня назад?
Он горько усмехнулся:
– Мне тоже. Но мы еще встретимся, лучшая ученица.
Не было прощальных прикосновений. Только несколько скупых слов и один долгий взгляд.
Фэнхун расправил крылья. Пламя в его груди полыхнуло, как маленькое солнце, ослепив на мгновение, порыв ветра рванул полы кимоно, тяжело захлопали крылья. Женщины ахнули и подались назад. Сплетенная из языков пламени птица сорвалась с места, сделала прощальный круг над школой и полетела на северо-восток.
Мия смотрела ей вслед, пока она не превратилась в огненную точку и не растаяла в сумеречных небесах.
Мидзуагэ – смешное слово. Рыбаки так называют самый первый улов рыбы, когда выходишь в море еще затемно, закидываешь сети и тянешь их с рассветными лучами.
Еще так называют аукцион, на котором продается невинность будущих гейш. И сам обряд лишения девственности.
– Повернись, – приказала одевавшая Мию служанка. И чуть отступила, чтобы полюбоваться своей работой.
Мия покорно повернулась. В полуоткрытое окно заглядывало закатное солнце, рассыпало по полу весенние зайчики. Ветерок чуть теребил связку подвешенных у рамы колокольчиков, заставляя их позвякивать. В призванном успокаивать и вселять в душу умиротворение звоне Мие послышалось что-то нервное.
С улицы одуряюще тянуло цветущей сакурой, а в самой комнате пахло благовониями, душный запах сандала и нежный – лотоса.
– Хороша-а-а. – В голосе «матушки» послышалось одобрение и даже восхищение. – За тебя немало заплатят сегодня, деточка.
От напоминания о том, что должно случиться вечером, Мия поежилась.
– Хочешь посмотреть на себя?
Мия нерешительно кивнула. Последние четыре часа ее готовили к аукциону, как породистую лошадь. Драили жесткой мочалкой, сбривали все волоски на теле, потом заставили почти час просидеть в бадье с молоком и рисовым отваром. И снова окатывали холодной водой, чтобы после втереть в кожу и волосы ароматные масла.
Она сделала шаг, подол кимоно скользнул в сторону. Мелькнула ножка – крохотные пальчики с безупречным педикюром, округлая пяточка. Наряд гейши изыскан, роскошен, но строг, как наряд придворной дамы. Босые ножки в сандалиях на высокой подошве – то немногое, что открывается взору мужчин и волнует их, заставляет желать гейшу.
Полированная бронза отразила изящную, словно фарфоровая кукла, красавицу. Сиреневое кимоно расшито серебряными цветами, на лице искусный макияж, в ухе светится маленькая сережка с противозачаточным заклинанием, а в высокой прическе именные серебряные шпильки – приз за победу на состязании танцовщиц.
Красавица уставилась на Мию огромными испуганными глазами, как будто спрашивая: «Это я?»
Видел бы ее сейчас Джин…
От мысли о самханце заныло в груди.
Прошло полтора месяца с тех пор, как Мия осталась одна. Дни до мидзуагэ вспоминались, как в мутном сером тумане. Мия вставала по утрам, завтракала, шла на занятия. Общалась с другими майко и наставницами, даже улыбалась, стараясь ничем не выдать снедавшей душу тоски.
Память жестока и коварна. Стоит расслабиться, успокоиться, поверить, что все прошло и забыто, как она норовит напомнить. Проснется от неловко оброненной фразы или неосторожной мысли. Накатит внезапно, захлестнет с головой, затянет в пучину и схлынет, оставив снова задыхаться от боли.
…теплая вода, сияние искроцветов, нежные прикосновения сильных рук, татуировка в виде тигра под ее пальцами…
