Его совершенно иная, чем у Тимульского, обходительность тешила мое самолюбие: фактически он ведь директор, а признает, что у «кормила» стою я. При всем том в «наработках» его я не понимал ни черта: какие-то прайс-листы, партии «пищевки», «черный нал»… На вопросы мои он отвечал в военно-морской четкостью в голосе, не приносящей однако полной ясности. «Рапорты» эти все же производили впечатление деловитости, и я радовался.
Потом вдруг Волняев пропал: ни слуху, ни духу. Через неделю я стал его разыскивать по оставленным мне московским номерам, но по одним из них — длинные гудки, а по другим — сердитое удивление: «Какой еще Волняев? Почему он у нас должен быть?..» Наконец в одном месте мне сказали, что Волняев, кажется, занят организацией товарных перевозок между Белокаменной и Украиной, и я устыдился своих тревог: человек вон с каким размахом пашет, даже позвонить некогда, а я дурью маюсь…
Однако после месячного молчания Волняева в глазах моих угнездилась такая же вселенская печаль, что и у Тимульского была, зато он, смещенный директор, ставший замом, все чаще поглядывал на меня со злорадством, и весь его «фамильный клан» посмеивался надо мной, почти не таясь.
Потом смеялся я — с облегчением: Волняев наконец вернулся и с праведной усталостью на лице доложил:
— Задание выполнено. Наработки есть. Будем жить.
Вот я и устыдился: «Зря так о человеке думал. Ну, неотесан, не семи пядей во лбу, зато дело понимает, выкладывается…»
Несколько позже выяснилось, что «наработки» Волняева — полнейший блеф. Верней, свои-то дела он в Москве, надо полагать, устроил, а вот поработать на «Образ» времени недостало.
Зато в полной мере оценил он, насколько удобны для офиса «площадяў» (так он выражался) писательской организации. К нему часто захаживать стали, дивя забредающих по делу и без оного писателей, еще экзотические по тем временам «новые русские» — те самые, грудь колесом, «пальцы веером» — о чем-то они совещались за закрытыми дверьми в смежном с моим малом кабинете, там и коньяки дорогие распивали, выходили навеселе и говорили, прощаясь, Волняеву: «Клево ты, братан, устроился!..» — еще раз оглядывая перед уходом помпезно-респектабельные помещения, скользя взглядом по мне и по забредшим «на огонек» писателям, как по вещам, в интерьер не особенно вписывающимся.
Я поначалу терпел их, думая, что визиты эти нужны для «общего дела». Ну а дело-то стояло, верней, шло на дно, вызывая мои мучительные бессонницы и злорадство клана Тимульских. Они-то и намекнули мне с большим удовольствием на блеф Волняева. С особым упоением сообщили также, что телефон писательской организации уже не раз указывался в «бегущей строке» телерекламы: по нему, дескать, договориться можно об оптовых поставках продуктов, резиновых калош и других «товаров народного потребления»… И действительно, про калоши меня уже спрашивали по телефону, когда я принимал миловидных и восторженных библиотекарш, приехавших за нашим журналом из неблизкого райцентра. Я им только успел сообщить, что вот, мол, трудности возникли с изданием журнала, надеемся, временные — и тут звонок про калоши. Я-то подумал — номером ошиблись: «Это писательская организация! О чем вы спрашиваете?» А в трубке голос среднеазиатский: «Ага, эта номер!.. Так, это, калоши надо!..» Вспомнилась мне вдруг метафора расхожая: «сесть в калошу» — вот и бросил сердито трубку.
А выходит — в нее я и сел: Волняев-то, значит, угнездившись «клево», продолжал свои делишки обделывать под весьма выгодной писательской «крышей»…
— Вон отсюда! — крикнул я тогда Волняеву.
Тот нагло осклабился — чуть не весь комплект крупных и крепких зубов напоказ — не удивился, не разгневался даже:
— Сам отсюда скоро уберешься, — кулаки его огромные сжались, хоть и разыгрывалась им презрительная невозмутимость.
Мне и голову ломать не надо было над разгадкой его хамской самоуверенности: он знал, что ответсекретарем мне остается быть месяц-два — до отчетно-выборного собрания. Я сам твердил многим, что на новый срок соглашаться не буду — хватит, мол, с меня. Вот Волняев и настроился, видать, потянуть время, меня пересидеть, а после — или «полюбовно» поладить с новым ответсекретарем, или подмять его…
Если бы завязалась драка, он бы меня изувечил, пожалуй, кулачищами своими — бык! Волняев даже и не ждал, чтоб я ударил первым, уверен был: струшу, осознаю, насколько жалок против него, замять попытаюсь… В мутноватых, с поволокой, глазах его было куда больше насмешки, чем злобы. А я ведь и не отличался никогда особой смелостью, но с детства бывают во мне порывы такой отчаянности, что временами себе дивлюсь. Благо, хоть разум подсказал: ударишь — не видать победы, волей гни. Потому и повторил еще непреклонней:
— Вон отсюда!
Вот тогда-то и удивился Волняев, и мигом злоба вытеснила насмешку из глаз его.
— А ведь я тебя урою! — прорычал он мне. — Не жилец ты уже, в натуре!
