Я никак не мог найти истинную, главную причину изматывающих нас ссор. Гораздо позже, уже в зрелые годы, узнали мы с Еленой, что несовместимость наша определена была небом, звездами: она — Дева, а я — Скорпион. Такие браки практически невозможны, такие любовники вконец измучивают друг друга.
Как-то забежали ко мне друзья-стихотворцы, те самые, что на новоселье были.
— Собирайтесь, молодые, нечего дома киснуть!
— В ДК вечер будет поэтический. Московские поэты приехали, Евтушенко даже!..
А Елена в тот вечер впервые принялась пирожки стряпать — видела, как бабуся ее делает, но сама не пробовала. Для начинки взяла повидло какое-то баночное. Я, предвкушая лакомство, печь раскочегарил докрасна, но, может, это как раз и сгубило затею: пирожки стали гореть.
Когда ворвались к нам ребята, чад стоял неимоверный. Елена — на взводе:
— Никуда я не пойду! Не до этого!
Я парням пирожки менее обугленные сую: угощайтесь, дескать, гости дорогие. Те жуют, давятся. Елена увидала, еще больше взвинтилась: у ребят пирожки выхватила, в ведро под умывальником бросила. А я выпроводил друзей, сокрушенно бормоча: «Сами понимаете, не до концерта мне…»
Парни уходили, глянув на меня с ироническим сожалением. Во взглядах их я прочел: «А не ты ли писал недавно: «Ну, нет! Прожить по этим правилам — такое, братцы, не по мне!..» — обывательские правила разумея?»
Они ушли. А у нас опять ссора.
И каждая стычка наша завершалась бурными, безумными ласками, в которых мы окончательно теряли контроль над собой. В тот вечер даже позабыли выключить свет и занавесить окна, повалившись на не разобранную кровать. И вдруг Елена, обезумевшая было от страсти, закаменела.
— Смотрит кто-то! Там! — на окно показала.
Я бросился задергивать занавески. Углядел белое лицо в темном окне. Мысль стеганула: «Привидение!..» Но от рам отпрянул кто-то, побежал во тьму с неметафизическим вовсе треском рябиновых ветвей и скрипом снега. Я понял, кто это, закричал, распахнув форточку:
— Саня, морду набью!
С неделю, не меньше, сосед не появлялся у нас.
Как раз тогда закеросинил вовсю Осип: уходил на работу поддатый, возвращался чуть теплый. А иногда собирал у себя дружков-собутыльников из литейки, и мы с Еленой, придя с занятий, уходили допоздна в библиотеку, возвращались в уже пустой, но прокуренный до синевы и загаженный дом.
Мне было стыдно видеть Еленины слезы…
Просил протрезвевшего было Осипа завязать с пьянками, хотя бы на то время, пока мы у него живем, тот с радостной готовностью заверял: «Все, кранты! Только на праздники — фуфырь!..» Но через пару дней опять устроил гулянку, собутыльники разошлись впотьмах, оставив его, свернувшегося калачиком, на полу кухни. Таким мы его и застали, из библиотеки возвратясь…
А ночью разбудил он нас приступом «белой горячки». Правда, я тогда о «белочке» еще и не слыхивал — думал, совсем он рехнулся.
Хрипя, выстанывая и захлебываясь, Осип разговаривал с покойной женой:
— Нету тебя, дохлая ты, нету!.. Не гляди на меня, курва!.. Ну, любил я тебя! Да, любил… А ты, сука!.. Не гляди на меня так! Кому сказал, ясно море!.. Не я тебя сгубил, не я!.. Ходит тут, понимаешь…
Елена в ужасе прижалась ко мне.
— Курва! — хрипел Осип. — Зарублю! Не гляди на меня так!
Я понял, что он нашел за печкой топор, вот и блажит, им размахивая:
— Сгинь! Изрублю на кусочки!..
Отлеживаться я уже не мог, вскочил, бросился на кухню, ударом кулака сбил Осипа с ног. И вовсе не был я особо могуч — сбить его было несложно: еле на ногах держался… Для верности добавил табуреткой по голове. Выроненный им топор поднял с пола, бросил за порог, в сенцы.
Осип умиротворенно засопел на полу.
— Зачем ты его так? Ты тоже злой!.. — всхлипывала натянувшая ночнушку Елена.
Потом мы вдвоем перенесли Осипа на постель. Елена хотела раздеть его, но я брезгливо запретил.
Осип захрапел. Не сразу, но и мы все же уснули. Однако задолго до рассвета Елена разбудила меня и сказала, что, кажется, беременна.
В стольких фильмах видел я обезумевших от счастья мужчин, узнавших вдруг, что скоро они станут отцами. Всегда мне казалось, что актеры здорово переигрывают, но вовсе не мог подумать, что мои чувства при такой же вести будут столь далеки от радости.
Растерянность, тревога, жалость, тягостное ощущение вины, но не радость.
Ни малейшей радости не было и в голосе Елены — страх и что-то недоброе ко мне…
А могла ли быть иной наша реакция? Вряд ли… На чумазой окраине чужого города, в чужом нечистом доме лежали мы на чужой кровати, а за шифоньером храпел и чакал зубами чужой пьяный мужик. Кошмар зимней экзаменационной сессии подошел уже вплотную, грозя оставить нас без стипендии. А главное — мы сами ответить не смогли бы, сколько еще будем вместе.
Помаленьку светало, и ясней становилось мне: ни к чему другому наши безумные, бесконтрольные ласки после искрометных ссор не могли привести…
