Потом, по знаку Господа, поднялись молодые спутники его и пошли по пыльной дороге в сторону восхода, но вскоре растаяли в воздухе, будто и не было их. Поднялся и Старший Гость. Аврам, от волнения еле на ногах держась, пошел проводить. Слушал его слова, затаив дыхание.
— От тебя, Авраам, произойдет народ великий и сильный, и благословятся в нем все другие народы земли… — сказал Бог и нахмурился вдруг. — А народы побрели теперь по неверным тропам, извратили свой путь на земле… Вот дошел до меня вопль Содомский и Гоморрский, велик он. Тяжел грех жителей сих городов земных! Решил я: сойду, посмотрю, точно ли они поступают так, каков вопль на них, восходящий ко мне…
Тогда и дошло до Аврама, что спутники Бога отправились не куда-нибудь, а именно к Содому и Гоморре. Тревога сжала сердце праведника.
— Владыка, а что будет с городами этими?
Ответ ему был:
— Прахом станут они, следа от них не останется, ни один житель не спасет свою грешную жизнь!
И тогда Аврам стал молить Бога за племянника Лота, содомского жителя, и вымолил ему — мне! — пощаду…
Охотник рассказывал это взахлеб, дивясь и радуясь, что нашел племянника того самого Авраама, в уме уже прикидывал, видать, какие выгоды это может сулить.
Чудно! Если верить этому болтуну, то дядя мой, заступаясь за племяша перед Богом, называл меня праведником. Какой же праведник из Лота? Да теперь уж точно — нет черней и грязней меня!..
Если правде в глаза глядеть, так и в Содом я за тем лишь подался, что там только место мне при скверне моей. Поселился с семьей на окраине и с головой ушел в пучину порочных страстей содомских. Сколько раз жена моя Элда, красноглазая и опухшая от слез, нечесаная, разыскивала меня по утрам, выволакивала из чужих домов, из чужих потных объятий, колотила меня, почти бесчувственного, ревела в голос, призывая самую страшную кару на голову мою, сединой уже убеленную.
Я топил в пучине разврата память о красавице Саре, единственной возлюбленной моей. Но она являлась мне ночами с теми же белыми цветами, которые срывала когда-то на склоне зеленого холма, где молил я ее, обезумевший от страсти, чтобы стала она моей, где кричала она мне, убегая: «Ты не можешь любить!..»
Щенков, бывает, топят, так они слепые, а память моя зряча, сильна, потому и выплывала из любых омутов и пучин, не давая мне милости забвения. Я топил, а она выплывала…
Из всех грехов содомских не принял я лишь мужеложства и утех со скотом. Потеряв счет познанным мной женщинам, я толком бы и объяснить не смог, какие из них мне нравятся больше: толстух любил за то, что их груди не помещались даже в сдвоенные мои ладони, что телеса их мощно, как море, колыхались в ответ на толчки мои при соитии, что объятия их жарки и сильны; худых любил за легкость и трогательную хрупкость их, за особенную исступленность в любовных ласках, за шелковистую сухость кожи даже после самых безумных и изнурительных любовных схваток; светловолосых — за то, что головы их при свете дня будто окружены сиянием; темноволосых — за то, что их длинные распущенные пряди особенно хорошо смотрелись ночью на белой постели… И был весь смысл соития для меня — спрятать грубое, воспрянувшее, мужское в нежное, влажное, жаркое, женское… Вот потому склонность содомлян к совокуплениям с мужами и скотом всегда была дика для меня и отвратна.
А страсти эти поганые так распространились в Содоме да и в соседней Гоморре, особенно среди молодых, что стала с годами точить меня забота: как же дочерям своим, Иске и Милке, мужей найду — таких, чтоб мальцами не побывали в волосатых мужских руках, а юнцами не соблазнялись бы больше друзьями своими, а то и козами, чем цветением дев?
Дочери мои стали красавицами, особенно младшенькая — Иска, глядя на них, я вспоминал своих сестер, чьи имена дал дочкам, и чья прелесть впервые потрясла мою детскую душу, породила окаянную силу, вырвавшую меня из беззаботного светлого детства.
Я стал плохо спать по ночам, вспоминал во тьме, какими масляными глазами поглядывают на Милку и Иску старые содомляне, раскормленные кабаны, как посылают поцелуи мокрыми толстыми губами и потирают вялые руки. Вспоминал, что не замечал страсти подобной во взглядах более молодых жителей Содома при виде дочерей моих: взоры одних выискивали нежных мальчиков, взоры других — кряжистых мужей. Порой засыпал крепко, но просыпался со стоном или скрежетом зубовным, увидав во сне, что моя гибкая нежная Иска подмята брюхатым, дряблым, сивым уже содомлянином. А однажды проснулся с криком, увидав, что подминающий похож на меня…
