Он приблизился так сильно, что я ощущала горячее дыхание на лице и невольно пыталась как-то дистанцироваться. Но выхода не было: Джер преградил мне все пути отступления.
— Чтобы ты знала, Джилл — единственная причина, по которой я еще живу. И ей придется смириться с тем, как я живу, понятно?
— Дело не в смирении. А в беспокойстве за тебя. Столько пить очень опасно, ты вообще думаешь, что будет с Джилл, если вдруг очередная бутылка окажется некачественной? Или сердце не выдержит? Куда она пойдет, Джер? Что будет чувствовать, когда вслед за родителями ее бросишь и ты?
— А что, мои чувства в расчет уже можно не брать? Можно я тебе напомню?
Он вдруг отстранился и как-то слишком поспешно уселся на кровать.
— Знаешь, на пятом месяце ребенок уже понемногу шевелится. И реагирует на внешние звуки. Живот такой заметный.
— Мне жаль. — Я почувствовала, как глаза обжигают слезы. — Дайну и ребенка. Мне жаль, что тебе пришлось такое перенести, но ведь есть еще Джилл. Она тоже все это пережила, она и родителей любила, и тебя любит. Нельзя так делать, нельзя ее обижать, Джер.
Я опустилась на колени перед сидящим на краешке кровати мужчиной и аккуратно погладила его по голове. Я впервые видела Джера таким потерянным. Даже на кладбище он держался лучше, а сейчас этот идиотский мешок его доконал.
— Ты пожертвовал очень многим, чтобы помочь людям, неужели ты позволишь этим жертвам стать напрасными? Джер, твоя смерть — неважно, от чего она произойдет — перечеркнет все, что уже было сделано, и только поможет Роману в его целях. Посмотри, сколько народу тебе помогает. Сам ты не справишься, но с помощью Енота, Джилл…
— А твоей? — вдруг спросил Джер, подняв голову.
Его глаза блестели, внимательно вглядываясь в мое лицо.
— И моей. Если она тебе нужна.
— Возможно… — пробормотал он, склоняясь к моим губам.
Поцелуй в реальности отличался от иллюзорного. Он был ярче, сильнее. Захватывал все существо, унося с головой куда-то очень далеко. От простого прикосновения губ можно было растаять. Я понимала, что поцелуй нужно прекратить, что Джер встречается с Лирой, что я слишком мало его знаю, что большую часть времени мы враждовали, что это лишь минутная слабость.
Но в напоре Джера отчетливо чувствовалась неуверенность, он тянулся к теплу, а я не могла найти в себе силы, чтобы прервать это мгновение. И с каждой секундой уходила решимость. Шею опалило дыханием, я почувствовала, как расстегиваются пуговички на спине, но ничего, кроме слабого стона протеста сказать не могла.
Его руки скользили по телу, осторожно исследуя, губы мимолетно прикасались, даря каждый раз болезненные спазмы. Я никогда не ощущала такого, никогда не целовалась и никогда не ощущала такого количества нового.
Почти незаметно мы оказались на кровати и где-то там, на краю затуманенного удовольствием сознания, взметнулась волна возмущения. Но осталась почти незамеченной, ибо мужчина снял рубашку и я коснулась — сначала не очень уверенно — рельефного пресса. У Джера вырвался короткий стон. Он рассматривал меня так, словно впервые видел, тяжелое дыхание и потемневшие глаза делали его непривычно притягательным, по-настоящему красивым. Таким я его еще не видела и, если честно, не подозревала, что он может им быть.
Я никогда не думала, что так легко забуду обо всех страхах и комплексах. Почему-то рядом с ним все проблемы казались пустячными. Потому что они не шли ни в какое сравнение с его собственными, или потому что в глубине души я знала, что рядом с Джером надежно?
Я не чувствовала ничего, кроме прикосновений. И не мечтала ни о чем, кроме поцелуев, а тело требовало большего, почти болезненные ощущения заставляли мелко дрожать.
Моя первая ночь с мужчиной оказалась часом в сгущающихся осенних сумерках, когда все дела клонятся к завершению, а где-то далеко уже клубится в томительном ожидании колдовской туман.
Опоздаю! Эта мысль стремительно прорвалась сквозь усталую сонливость и заставила меня подняться. Я не сразу нашла взглядом платье, валявшееся у кровати, и долго возилась с пуговичками. Но Джера почему-то помочь не попросила. А его и не было в комнате. Когда я это осознала, то почувствовала, как все внутри напряглось.
Мне, как и любой девушке, которую не миновала пора увлечения романтическими историями, хотелось иного завершения этого порыва. Хотелось услышать что-то приятное, хотелось прощального поцелуя. Какого-то намека на то, что все в порядке, и я не совершила какую-нибудь непоправимую ошибку.
Вот идиотка! Волнуюсь, как первоклашка на линейке. А ведь еще недавно сама мысль о том, чтобы поцеловать Джера была для меня дикой. Что я наделала?
От жгучего стыда я на несколько секунд зажмурилась, а потом наспех пригладила волосы, собрала их в косу и направилась к лестнице. Беглый взгляд на часы сообщил, что прошло всего сорок минут, и у меня еще есть время, чтобы вернуться в школу.
