Мэри продолжала стонать.
– Письмо… мое пропавшее письмо, – бормотала она.
Испуганные сестры думали, что она лишилась рассудка.
После дурно проведенной ночи Мэри выглядела очень плохо.
Клотильда не вернулась. Накануне от нее пришла телеграмма, в которой она сообщала, что остается в городе, и просила ничего не предпринимать по известному делу, пока она не вернется. Телеграмма была адресована Елизавете. Елизавета показала ее миссис Шервуд.
– Вы сами устраивайте все ваши дела, – сказала она. – Конечно, мне хотелось бы, чтобы Клотильда вернулась завтра – нельзя же нарушать жизнь школы из-за одной девочки. Но пока я спокойно ожидаю дальнейших событий. Елизавета, напиши Клотильде и скажи от себя, что ей следовало бы вернуться завтра.
Клотильда действительно вернулась на следующий день. Она приехала около двух часов. Большинство девочек нисколько не интересовались ее внезапным отъездом. Но Елизавета с трудом сдерживала волнение.
Подруги ожидали, что Китти примет участие в уроках. По желанию Елизаветы ей не позволили оставаться дольше в уединении. Есть люди, которые открыто выражают свое горе, и ирландка Китти принадлежала к их числу. Ее личико выражало сильную печаль и еще более сильное недоумение. Почему с ней обращаются так? Что могло случиться? Когда с ней заговаривали, она отвечала своим тихим, нежным голосом. Китти старалась быть ласковой со всеми и в особенности с Мэри Купп и Мэри Дов; она хотела знать, сочувствует ли ей Мэри Дов.
В тот день Китти задумчиво ходила вдоль пруда, а иногда, заглядывая в глубину светлых вод, смотрела на золотых рыбок, весело резвившихся между кувшинками. Золотые рыбки в Мертон-Геблсе славились, потому что были необычайно крупные и удивительно красивые.
– Вот кто счастлив! – произнесла Китти своим мягким голосом.
Внезапно она обернулась. Рядом с ней оказалась Мэри Дов.
– Ты говоришь о золотых рыбках, Китти? – спросила она, подходя еще ближе.
– Да. Они так красивы. Мне хотелось бы быть рыбкой.
– О, Китти, ты хочешь быть рыбкой!
– Это кажется глупым, не правда ли? – засмеялась Китти. – Я не должна была так говорить. Я так рада, что ты все-таки разговариваешь со мной.
– Почему бы мне не говорить с тобой?
Китти улыбнулась:
– Думаю, что вообще девочки в школе очень милы. Все говорили со мной, как будто… как будто ничего не случилось. А ведь они, наверное, считают меня виноватой, Мэри?
– Может быть, мне не следует говорить с тобой об этом, – покачала головой Мэри. Сначала она сильно покраснела, потом побледнела.
– Может быть, не следует. Я жалею, что упомянула это. Я начинаю немного привыкать. Теперь уже все не так страшно. Главное – моя уверенность: я знаю, что не виновата, хотя все считают меня виноватой.
Китти отвернулась. Она слегка дрожала. Мэри молчала, но боялась, что Китти услышит, как бьется ее сердце.
– Так как ты здесь, я хочу спросить тебя о сестрах Купп, – сказала Китти после минутного молчания. – Что они, Мэри и другие сестры? Есть какие-нибудь известия о Поле?
– Да, вчера вечером пришло письмо от Поля. Ему настолько лучше, что он мог написать сам. Он писал Мэри. Мэри – его большой друг.
– Я знаю, – сказала Китти. – Она часто рассказывала мне о нем. Она любит его, как я Джека.
– Ну это не то. Джек тебе не родной брат.
– Он мне все равно что родной брат, – подчеркнула Китти. – Но я не должна думать о нем теперь.
– Почему?
– Потому что я могу расплакаться, а я не хочу этого, – объяснила Китти. – Скажи мне, что написано в письме.
– Не знаю. Мэри никому не показала его.
– Должно быть, она была очень рада, что получила.
– Да, без сомнения.
– Не думаю, чтобы она стала говорить со мной, – продолжала Китти. – Елизавета уверяет, что я должна занять свое место в школе и продолжать делать все, как прежде, пока не прояснится мое дело, поэтому я, конечно, увижу Мэри Купп. Но сделай мне большую услугу, Мэри.
– Сде… сделаю, – запинаясь, проговорила Мэри.
– Вот что. Скажи девочкам, чтобы… чтобы они не говорили со мной, если им не хочется. Скажи им, что я нисколько не буду сердиться, если они не станут разговаривать со мной, – я все пойму. Ты скажешь им?
– Да, скажу. Я скажу им.
– И Мэри Купп скажи, что я рада за Поля. Этому может радоваться даже девочка, которую она считает виновной в таком тяжком преступлении. Одного я не понимаю про Мэри.
– Чего?
– Она говорит, что видела, как я писала письмо. Не могу себе представить, как она могла видеть это, когда я не писала письма. Но если она действительно видела, как думает, то почему она не остановила меня?
– Не говори больше, – сказала Мэри Дов. – Все это так ужасно с начала до конца.
– Да, да! – согласилась Китти. – Мне не следует больше говорить, Мэри, не то я не выдержу.
Она быстро убежала, вошла в оранжерею, закрыла лицо руками и рыдала несколько минут. Две-три девочки прошли мимо и заметили Китти. Она сидела, скорчившись, бросив руку на спинку стула и уткнувшись головой в нее. Прекрасные черные кудрявые волосы закрывали ее личико. Ее поза выражала полное отчаяние.
