— Не трясись. Отпущу тебя и документ дам. А ты дай слово, что не будешь воевать против нас. И о моем допросе никому, а то узнаю — и сдам тебя комиссарам.
Пленного отпустили, и полковник сказал своим:
— Идем на Дубровку. Ты, Козлов, возьми наших ребят и давай вперед. Все грузовики, да и повозки, будем ворошить, а Петрова найдем. Впереди у меня пойдет подъесаул Васильев, я ему скажу, что ты с моим заданием, и прикажу арестовать всех подозрительных и показать их тебе. Упустите — пошлю догонять. Хоть до Москвы.
Полковник со своим войском сделал сорокакилометровый марш-бросок и въехал в Дубровку на следующий день. Подъесаул Васильев и Козлов встретили его у большого многооконного дома с трехцветным флагом над крыльцом.
Васильев молодецки доложил, что приказ выполнен: комиссар Петров арестован, захвачены два его грузовика и ящики с ценностями. Полковника Шкуро и в этой мужицкой деревне охватила непонятная нудная тяжесть, будто он все это уже видел в каком-то странном забытом сне. И флаг раздражал.
— Кто повесил? — спросил Шкуро.
Встречающие даже не поняли вопрос.
— Кого? — почти испуганно переспросил Васильев.
Шкуро сам почувствовал нелепость вопроса, и это его еще больше расстроило и разозлило.
— Кого, чего! Флаг кто повесил?
— Так это же российский. Мы идем к Добровольческой армии, — растерянно объяснялся Васильев. — Если от них кто-то приедет… А у нас вот флаг…
— Пусть, — махнул рукой полковник. — О Петрове доложите отдельно. Этот дом под штаб заняли? Вот здесь в моей комнате поговорим.
Легко, по-молодецки, спрыгнул с коня — энергичное движение его успокаивало, и он сказал миролюбиво:
— Вы, подъесаул, расскажите командирам, как размещаться, а я пока с Козловым поговорю. Перваков, и ты со мной. Ну, Наум, рассказывай.
Козлов объяснил, что в доме размещался сельсовет, власти бежали, и для полковника приготовлен кабинет. Все как надо: стол — для начальника, скамейки по стенам — для подчиненных. Шкуро сел за стол и приказал Козлову доложить о комиссаре.
— Там у них с черного хода арестантская, туда и посадили этого Петрова. Вот его документы. Грузовик с пулеметами — во дворе тоже под охраной. Ящики в соседней комнате под замком. Охрана — два казака.
— Открывали?
— Что вы, Андрей Григорьевич! Без вас мы себе не позволяем. А вот комиссара сопровождали красноармейцы, так Мельников их порубил. Пять человек. Подъесаул его было останавливал, держал, но тот такой. забурунный…
Шкуро махнул рукой — это, мол, неважно.
— Пойдем втроем посмотрим, пока Васильев не пришел. Ключ у тебя?
— Конечно.
Подошли к караульным. Те отдали честь полковнику.
Он приказал казакам никого не пускать в помещение и подошел к заветным ящикам.
— Доставай, Наум, кинжал. Ковырнем комиссарские сокровища.
В одном ящике оказались пачки денег. Царские, керенки, золотые рубли в мешочках. В другом — золотые вещи: кольца, серьги, браслеты…
— Деньги все войску, — сказал Шкуро. — Отсюда самое ценное в спецзапас. Вот этот браслетик, И эта штучка хорошо потянет. Разбирайтесь здесь, а я Петрова посмотрю.
В доме появились Васильев, Слащов, другие офицеры. Полковник взял с собой на допрос Петрова, начальника штаба и главных командиров Солоцкого и Калядина. Прошли к арестантской, часовые открыли дверь. На нарах сидел человек в гимнастерке без пояса, с растрепанными светлыми волосами. Вскочив, он взглянул в глаза полковнику. У самого глаза огромные, как у лошади, а от них будто исходил ледяной туман. Этот холод проник в душу полковнику, и вновь непонятная тяжесть сдавила сердце.
— Ну что, Петров? — спросил пленного чуть ли не сочувственно. — Из офицеров в комиссары? Россию немцам продавать? Против народной власти?
— Простите, господин полковник. Я казак из Николаевской. Случайно в красных оказался. Думал — они да народ…
— Простить тебя? — изобразил удивление Шкуро. — Как это мы можем тебя простить? Господа офицеры, он предал свой народ, а мы будем его прощать? Имеем мы такое право?
,— Судить надо, — сказал Солоцкий. — Семь офицеров имеют право судить бывшего офицера с вынесением смертного приговора.
— Простите, господа офицеры, жизненную ошибку… Я заслужу. Я был офицером и теперь готов служить у вас рядовым. У меня фронтовой опыт.
— Нам твой фронтовой опыт не нужен, — сказал Солоцкий. — Сами всю германскую прошли.
Шкуро холодно покосился на него — полковнику не нравилось, что Солоцкий постоянно пытается показать, что будто бы ровня ему, народному герою. Потребовал от пленного:
— Говори все, что знаешь о красных войсках. Ты ж комиссар — много должен знать?
— Все скажу. Только…
— Только говори. Кто сейчас командующий в Екатеринодаре? Калнин?
— Так точно. Калнин. После снятия Автономова его сразу назначили.
— За что сняли Автономова, знаешь?
— Так точно: знаю. Его сняли за невыполнение приказов правительства Кубанской республики.
— А говорили, что за измену…
— Это не подтвердилось. Его вызвали в Москву, и там он получил назначение в Царицын. Пока не сообщали, какое назначение.
— А Сорокин? На месте?
— Так точно. Командует боевым участком. Защищает Екатеринодар.
— А Калнин? Где он?
