«Вдруг недалеко, в хате Юры, раздался женский крик, крик страха, заставляющего дрожать все живое. Я открыл окно и прислушался к дикому голосу села, от которого у меня шел мороз по всему телу. Ночь была очень темная…»
Annotation
«Вдруг недалеко, в хате Юры, раздался женский крик, крик страха, заставляющего дрожать все живое. Я открыл окно и прислушался к дикому голосу села, от которого у меня шел мороз по всему телу. Ночь была очень темная…»
Ф. Потушняк
Ф. Потушняк
ШЛЯПА С ЗЕЛЕНЫМ ПЕРОМ
Я проводил археологические раскопки в одном интереснейшем месте. В долине замыкал село могучий, словно умышленно брошенный сюда, холм — полукруглый, весь из крупного желтого песка, то тут, то там поросший лесом. Село небольшое, всего пара десятков хижин и почти все крытые черепицей. Казалось, что в нем живут одни женщины — мужчины уезжали куда-то на заработки и возвращались домой только весной, к полевым работам.
Было позднее, декабрьское время. На холодном, вечно черном небе висели хмурые тучи. Не было видно, где они кончаются и где начинаются… Земля постоянно мокла под мелким дождем. Впрочем, я люблю поздние осенние дни, когда снега еще нет, и вокруг угрюмый, голый пейзаж, пропитанный каким-то глубоким замыслом, таинственностью бытия.
Мы раскапывали памятники каменного века. Я увлекся и не бросал работы, несмотря на неприветливый день.
В такое время производить раскопки даже удобно. Поля голые, свободные. Да и земля мягкая, подходящая для такого труда. Даже прохладно…
Я жил в деревне, в небольшом старинном домике. Предания свидетельствовали, что он остался с глубокой поры — еще с панщины.
Местных крестьян знал скоро почти всех. Могу сказать, что ко мне с самого начала относились хорошо. Были это молодые, красивые женщины, старики, дети и несколько мужчин, еще оставшихся в селе. Они меня считали паном, но добрым, который их не обидит. Я скоро привык к их нравам и чувствовал себя как дома, придерживаясь правил взаимного уважения и приличия. Любили ли меня? Или я был интересен только тем, что меня еще мало знали? Нет, это была честная, естественная, искренняя дружба. Мы не проходили никогда мимо друг друга, чтобы о чем-нибудь не заговорить, не пошутить. Я был счастлив ими, а они мной.
Однажды, когда мы копали на самом верху холма (а помогали мне двое парней и один дед), наткнулись на дубовую доску. У моих рабочих разгорелось любопытство. Думая, что нашли клад, они так взялись за лопаты, что через минуту перед нами оказалось обтесанный с четырех сторон дубовый сундук. Счистив глину, мы увидели, что сундук непростой, потому что на верхушке к нему была большими гвоздями прибита толстая доска. С каким нетерпением бросились мои рабочие срывать ее! Не останавливали их никакие приказы, никакие просьбы. Доска быстро упала на землю. Но когда мы заглянули в сундук, застыли от удивления: там лежал скелет с колодкой на устах. На его ногах тоже были колодки. Мы их сняли осторожно, как ценный предмет, который не встречается даже в музеях. Я сделал антропологические измерения и несколько других, интересных для науки. Потом приказал закрыть сундук и забросать глиной.
— Перо нужно было взять, — сказал старший из парней.
Меня это удивило:
— Я никакого пера там не видел…
Молодой начал было доказывать, но дед его зашипел на него и что-то пригрозил шепотом.
На следующий день нам очень повезло: мы наткнулись на ряд вещей большой научной ценности. О деревянном сундуке я и забыл.
Вечер наступил мрачный, даже черный. Накрапывал дождь. Я отпустил рабочих и возвращался домой в одиночестве, пробираясь через ручьи и кусты.
Перейти еще один ручей — и я в деревне… Вчера я мог его перепрыгнуть, а сегодня вода поднялась, и перебраться через нее нелегко. Решил, что нужно положить какую-нибудь доску и направился через сад к ближайшей хате. Подошел к окну, постучал. Меня как будто никто не услышал. Постучал в дверь.
Вдруг в хате закричала женщина — испуганно, с плачем. Я отскочил от двери и побежал вдоль воды, ища, где бы перескочить овраг. Перехода нигде не было. Посмотрел по селу — не светилось ни в одном окне.
— Что это? — спросил я себя. — Никогда так рано не ложились спать.
Я ощутил неприятное чувство, и оно словно подгоняло меня. В конце концов просто вошел в воду, выбрался на противоположный берег и пошел вверх по склону между ореховыми деревьями.
Возле своей хатки я увидел прислуживающую у меня девушку. Она очень обрадовалась, увидев, что я уже захожу во двор. Но когда мы вошли в хату, в глазах девушки я заметил слезы. Спросил, почему плачет, но она не отвечала — отворачивалась.
Не успел я раздеться, как в дверях стал знакомый Юра — молодой сосед с того берега ручья. Глаза у него были страшные, лицо измученное, бледное.
— Что случилось? — спросил я его.
Он тоже ничего не хотел говорить — просто сел на скамью и молчал. Долго сидел так. Потом поднялся ветер. Юра пожелал мне спокойной ночи и поспешил домой. Я в этом не увидел ничего удивительного, потому что здесь такой обычай, что можно просто войти в чужую хату и, не говоря ни слова, сесть и сидеть. Сердиться за это никто не смеет.
