Я случайно услышала, как миссис Кук рассказывала миссис Маккейн, что перед самым отплытием из Лондона оказалась свидетельницей перепалки между мистером Харди и капитаном Саттером. Тогда она еще не могла знать, что судьба сведет ее с Харди, и не стала вслушиваться, но подумала, что матроса хотят списать на берег. Стычка закончилась тем, что мистер Харди вроде как подчинился условиям капитана, а тот ему пригрозил: «Если что — я тебя вот этими руками за борт вышвырну!»
Весь вечер эти две сплетницы строили догадки насчет той ссоры, как будто сейчас это имело какое-то значение, как будто могло добавить какие-то штрихи к характеру мистера Харди, который мы досконально изучили за время нахождения в шлюпке. Через пару дней, когда мы с миссис Кук рядком лежали на одеялах в нашем «дортуаре», она и мне пересказала тот же случай, расцветив его новыми деталями.
К тому времени Харди успел рассказать нам кое-что еще о человеке по имени Блейк, и она решила, что Харди и капитан сцепились именно из-за него. Как всегда, она не преминула выставить себя провидицей:
— Я мгновенно поняла, что наши пути еще пересекутся.
Полковник Марш вполголоса сообщил разным людям, что однажды сам видел, как мистер Харди безропотно отдал кому-то из офицеров бутылку виски. Может, это и был Блейк? Может, он забрал над Харди немалую власть? Или они сообща проворачивали подпольные махинации? А может, что-то не поделили? Слухи множились, затягивая в свой водоворот все новых и новых слушателей и рассказчиков, которые пришли к единодушному заключению, что у мистера Харди весьма темное и сомнительное прошлое. Любая история, связанная с Харди, была на вес золота, но требовала осмотрительности, чтобы предмет обсуждения ни о чем не догадался. Шепотки вплетались в канву предыдущих откровений, которые повторялись заново и толковались с такой одержимостью, как будто могли раз и навсегда прояснить, почему мы оказались посреди безбрежного океана, одни в целой вселенной.
Мистер Престон, поборник точности, в первый же день рассказал мистеру Синклеру, что нашел общий язык с судовым казначеем и от него узнал, что владелец лайнера увяз в долгах. А в шлюпке у мистера Престона возник вопрос: не сказалось ли бедственное положение владельца на техническом оснащении судна и удалось ли в полном объеме завершить все необходимые приготовления к рейсу? Слово за слово собеседники решили, что катастрофа была подстроена самим владельцем парохода для получения страховки. Ухватившись за брошенную мистером Харди реплику о том, что лайнер перешел в руки человека весьма оборотистого, мистер Престон опять вытащил на свет свой разговор с казначеем. По сравнению с другими пассажирами шлюпки деликатности у бухгалтера не было ни на грош. Ему и в голову не приходило, что в речи могут быть полутона и подтексты; я ни разу не видела, чтобы он склонял голову к собеседнику, понижая голос. Если ему хотелось высказаться, он рубил наотмашь, и этой ночью громогласно обратился к полковнику:
— Мне казалось, тут упоминали, будто «Императрица Александра» перешла в другие руки и могла бы давать прибыль! Как по-вашему, не приврал ли Харди насчет этой сделки?
Естественно, мистер Харди, который в тот момент вычерпывал воду, не мог такое стерпеть: он метко запустил в Престона черпаком и выкрикнул:
— Стал бы я дальше горбатиться на старого владельца, на скупого хорька! Довольно этот гад моей крови попил!
Если такие доводы и не убедили мистера Престона, возражать он поостерегся.
Не мне осуждать людей за болтливость и даже за отступления от истины — им нужно было как-то убивать время; да и мы с Мэри-Энн грешили тем же. Описывая свою первую встречу с Генри, я часами плела словесное кружево: как он был одет, как подкатил к банку на сверкающем лимузине, как проявлялся постепенно, не вдруг, мало-помалу, словно портрет маслом на холсте. Такое предисловие растягивалось у меня минут на десять, а то и больше, если у Мэри-Энн возникало желание задавать вопросы, чтобы восполнить мельчайшие подробности. У моей туфли отломился каблучок, я ковыляла по тротуару, а Генри галантно вызвался обыскать водосточный желоб и противоположный тротуар, но ничего не нашел и предложил подбросить меня до дому.
— Прямо Золушка! — восхищалась Мэри-Энн.
Не часто я в шлюпке смеялась в голос. Мэри-Энн, сама того не ведая, попала не в бровь, а в глаз. Я умолчала, что в тот день отнюдь не впервые увидела Генри на тротуаре у подножия мраморной лестницы банка; да ведь и Золушка со своими сестрицами услышала о прекрасном принце задолго до бала — просто моя версия нравилась мне куда больше. Во-первых, именно в тот день Генри остановил на мне взгляд своих голубых глаз, а во-вторых, в таком варианте история получалась более романтичной. Меня совершенно не тянуло вспоминать, как до этого я целую неделю убила на то, чтобы проследить за его ежедневными передвижениями, и как однажды понапрасну слонялась до темноты возле банка, ковыляя на одном каблуке.