Вначале я разозлилась, поскольку речь об этом заходила не раз и он уверял меня, что все уладил. Но интуиция мне подсказала, что медовый месяц не время для склок. Нам бы сейчас смеяться по пустякам (над миссис Форестер, у которой вечно глаза на мокром месте, над мистером Камберлендом, который не мог стряхнуть напряжение и освоиться в новой для себя роли крупного банкира), или наслаждаться долгим молчанием глаза в глаза, или узнавать друг о друге разные важные подробности, осмысливать их и еще больше проникаться взаимным доверием. Я начала было говорить, что считала вопрос решенным, но Генри прижал палец к губам, потому что рядом возникла оживленная парочка, вышедшая на палубу подышать воздухом.
Вновь оставшись со мной наедине, Генри сообщил:
— Пришла радиограмма от моей матери: она приедет в порт… вместе с Фелисити.
— Как же так? — вскричала я и с холодеющим сердцем поняла, что кроется за этими словами. — Выходит, она надеется, что Фелисити сможет тебя вернуть! — Голос у меня дрогнул, не то от возмущения, не то от расстройства: если у его матери возник такой бредовый план, значит, она не догадывалась, что ее сын женат.
Мы стояли, глядя на безграничный океан: в одной стороне — Европа, где я была так счастлива, в другой — Нью-Йорк, где меня ожидало нечто невообразимое.
— Ты слишком долго тянул, — бросила я. — Это нечестно по отношению к Фелисити и твоей матери; это нечестно по отношению ко мне.
Генри выглядел провинившимся школяром, но возразить не мог. Он пообещал исправить положение сразу после обеда, но я сказала, что обед подождет, а радиограмму следует отправить немедленно. Мы сообща придумали подходящий текст, Генри проводил меня в нашу каюту люкс и тут же выскочил за дверь — я, правда, не поняла, с решимостью или с облегчением. Когда он вернулся, мы заторопились в ресторан, чтобы получить хороший столик, и за обедом не касались наболевшей темы. «Вопрос решен», — только и сказал потом Генри; мне хотелось расспросить подробнее, но тут кто-то хлопнул его по плечу.
Это был мистер Камберленд, у которого, видимо, появилась неотложная информация. Генри, судя по всему, был только рад и спросил, найду ли я дорогу в каюту. Вопрос меня удивил: мы ведь провели на борту пять суток. «Конечно найду», — ответила я, не узрев в его словах того смысла, который вижу сейчас.
Сдается мне, они свидетельствовали о крайнем волнении, но причиной тому вполне могли быть неурядицы в бизнесе, которые требовали внимания и занимали все его мысли. «Вопрос решен», — сказал Генри, но теперь, наблюдая за лунными бликами на воде и потуже затягивая от колючего ветра спасательный жилет, я подумала, что могла ослышаться. Нужно было вспомнить, что говорил, обращаясь к Генри, мистер Камберленд, когда они удалялись. Что-то насчет радиорубки: мол, произошел сбой, дело зависло, надо обсудить. Генри ответил: «Я только что оттуда — там все было в порядке». Потом он оглянулся на меня через плечо и кивнул, прежде чем они завернули за угол, подальше от моих ушей. Возле трапа, ведущего к нашей каюте, у меня затрепетало сердце, потому что слова Генри, если я правильно расслышала, вроде бы подтверждали, что он наконец-то известил свою мать — и очень вовремя, потому что к вечеру «Императрица Александра» затонула. Но теперь, уже в спасательной шлюпке, мне пришло в голову, что реплика Генри была адресована не мистеру Камберленду, а мне. Затем я начала мучительно восстанавливать в памяти точные слова мистера Камберленда: если я не ошибалась, их важность выходила далеко за рамки извещения родных о нашей свадьбе. А означали они вот что: судовая радиостанция в момент кораблекрушения, по всей вероятности, была неисправна и, следовательно, не могла передать сигнал бедствия. Но раз так, наше положение оказывалось куда более катастрофическим, чем внушал нам мистер Харди.
Всю ночь я просидела с закрытыми глазами, коченея от страха и холода. Изредка опускала израненные руки в воду на дне шлюпки с единственной целью — чтобы ссадины защипало от соли, чтобы испытать хоть какое-то ощущение, отличное от сковавшего меня ужаса. Мэри-Энн примостилась рядом, положив голову мне на колени, и я осторожно сменила позу — не только чтобы размять затекшее тело, но и чтобы ее разбудить, если сон у нее был чутким. Она глубоко вздохнула, но не шелохнулась.
— Мэри-Энн, — шепнула я ей на ухо, — ты не спишь?
— Что такое? — Она толком не расслышала, но, стряхнув сон, забеспокоилась. — Что случилось?
А у меня уже пропало желание с ней делиться, и я только сказала:
— Ничего особенного. Спи.
Я старалась думать о Генри и о нашей поездке в Лондон, причем только хорошее, но безуспешно; задремать удалось лишь перед рассветом.
