На что миссис Грант бросила, что, мол, если кого и пересаживать в другую шлюпку, так самого мистера Харди. От этих слов физиономию Харди так перекосило, что я невольно прижалась к мистеру Престону, ужаснувшись, как в одном человеке могут совмещаться столь противоречивые свойства. Впрочем, другая шлюпка успела скрыться из виду; если бы кто-нибудь и придумал, как спровадить туда мистера Харди, вопрос уже был закрыт.
Лизетта вышла вперед лишь для того, чтобы высказать мнение, которое шепотом передавалось из уст в уста начиная с третьего дня, когда Блейк, по нашим сведениям, вышвырнул из своей шлюпки двух человек. Я многократно слышала эту историю, и всякий раз она обрастала новыми подробностями: то ли правдивыми свидетельствами очевидцев, то ли досужими вымыслами, подсказанными нашим воспаленным воображением. Лизетта заявила, что шлюпка мистера Блейка очень странно сидела в воде, а все потому, что он перетащил в нее какой-то тяжелый груз, похищенный, скорее всего, из запертого подсобного помещения на «Императрице Александре».
Ее сменила Грета, которая под влиянием Ханны и миссис Грант прониклась безотчетной неприязнью к мистеру Харди; она предположила, что Харди был в сговоре с Блейком, а потому специально помог Блейку убраться от нас подальше.
— Какие у тебя доказательства? — не удержалась я, но полковник не дал мне продолжить:
— Если это ложные обвинения, пускай мистер Харди так и скажет.
Миссис Грант не преминула поощрить Грету за верность:
— Грета имеет такое же право высказывать свое мнение, как и все остальные. — Она развернулась к мистеру Харди. — Что вы скажете в свое оправдание?
Харди ответил:
— Если мы с Блейком и успели прибрать к рукам кой-какое добро, которое все равно сгинуло бы в пучине к чертовой матери, то я так скажу: вы всю жизнь горя не знали, как сыр в масле катались, так ведь? Бедность — все равно что крушение! Кто нужды не знал, тому легко других совестить. А если мы ничем поживиться не успели, одно скажу: очень жалко, что проворонили!
— Вас обвиняют не только в хищении — будь то кража коробочки, которую вы от нас прятали, или чего-то более весомого, что находится в другой шлюпке, — провозгласила миссис Грант. — Отвечайте: почему вы не дали нам к ней приблизиться, уменьшив тем самым наши шансы на спасение?
— Чего это я уменьшил? Ясное дело, вы Хоффмана слушать не желаете, однако правда-то на поверхности плавает — как мы покамест.
Когда настал черед Мэри-Энн, она только покачала головой, давая понять, что сказать ей нечего, а сама наклонилась вперед и зашептала мне на ухо:
— У меня из головы не идут слова миссис Флеминг. Насчет того, что твой муж подкупил мистера Харди, чтобы тебя взяли на борт. Может, этой самой коробочкой он и расплатился. Может, мистеру Харди и не пришлось ничего красть. Тебе случайно эта коробочка не знакома? Ты ее хорошо разглядела? Если тебе что-нибудь известно, ты не имеешь права скрывать!
На это я сказала, что миссис Флеминг просто бредила, что мой муж не из тех, кто платит лишнее, и что на тонущем пароходе разве что последний негодяй будет думать о побрякушках — о золоте и бриллиантах.
— И все же: ты появилась в самый последний момент, когда шлюпку уже опускали, — не унималась Мэри-Энн. — Ее остановили только ради тебя. Это я точно помню. И Харди появился тогда же. Вполне возможно, ты просто не заметила, как твой муж дал ему взятку.
— Поразительно, какая у тебя память, Мэри-Энн. Я, например, была в такой панике, что, хоть убей, не смогла бы вспомнить такие подробности.
Той ночью я не сомкнула глаз, а лишь урывками погружалась в небытие и возвращалась к реальности; эти два состояния разделялись широкой полосой, вместившей в себя больше мыслей и телодвижений, чем простая бессонница. По-моему, каждый из нас боялся, как бы во сне его не выбросили в океан; люди то и дело вздрагивали и вскрикивали, пересекая границу сна. Мистер Престон занял свое место у борта и в полудреме, отвешивая мне тумаки, восклицал: «Я все могу объяснить!» или бормотал: «Коробка не моя! На что мне бриллианты? Я же простой счетовод!»
Я попыталась его растормошить, чтобы он не ушибся во сне.
— Мистер Престон! — прокричала я. — Успокойтесь!
Но мои собственные мысли метались в таком же беспорядке. Я то стояла рядом с Мирандой напротив нашего бывшего дома, то цеплялась за Генри, которого накрывало волной. Потом я часами силилась удержаться на месте, но неудержимо соскальзывала — не по узкому сиденью на мокрый дощатый помост, а по палубе «Императрицы Александры» — прямо в океан, в гущу тел и обломков. Ко мне поднимал личико и тянул ручонки какой-то малыш, но, как только я порывалась к нему приблизиться, глаза его вспыхивали адским пламенем, а изо рта вылетал детский, но в то же время бесовский смех.
