Судья сказал: «Миссис Винтер, вы свободны», но я приросла к месту возле стола защиты и не отрывала взгляда от стенографиста, который собирал свои письменные принадлежности. Зал опустел не сразу: слишком много народу пришло на оглашение вердикта. В конце концов посреди этого гулкого, сумрачного помещения остались только мои адвокаты и я вместе с ними. Мистер Гловер незамедлительно пригласил меня отметить победу в ресторане. Я обернулась, чтобы спросить мистера Райхманна, не составит ли он нам компанию, но его уже и след простыл и у меня появилось странное, тревожное предчувствие о вероятных последствиях вновь обретенной свободы.
Видимо, какие-то из этих эмоций отразились у меня на лице — мистер Гловер вытянул руку, чтобы поддержать меня за локоть, а я уже готова была на нее опереться, — но тут в глубине зала материализовался мистер Райхманн, который беседовал с элегантной женщиной, поднимавшейся со своего места. Я не раз представляла себе ее лицо, всегда неулыбчивое, но сейчас она улыбалась.
— Благодарю вас, мистер Гловер. — Я отвела локоть и наградила младшего адвоката улыбкой за такую предупредительность. — Со мной все в порядке.
Взяв себя в руки, я постаралась не обращать внимания на тяжелые удары сердца. Мне совсем не так представлялось первое знакомство с высшим светом, но я напомнила себе, что мое имя — миссис Генри Винтер и что мне было бы не к лицу в таком месте и в такое время оказаться недостойной своего мужа.
На следующий день после гибели Харди рассвет выдался безоблачным и чистым. Миссис Грант вытащила из холщовой сумки гребень и велела Ханне заплести нам косы или затянуть пучки, чтобы волосы не лезли в глаза. Солнце, светившее два дня подряд, просушило одеяла, но вызвало у нас катастрофическое обезвоживание организма.
Теперь в шлюпке оставалось двадцать восемь человек. Миссис Грант пересадила нас по-новому, чтобы перераспределить вес, после чего распорядилась поднять парус, и мы поплыли в сторону Англии, а может быть, Франции. Дул ровный западный ветер, и вскоре мы уже набрали приличную скорость. Меня отправили на корму, где я должна была сменять рулевого, мистера Нильссона; впрочем, толку от меня было немного. Зато мне впервые представилась возможность понаблюдать за мистером Нильссоном вблизи; оказалось, он еще молод, хотя всегда казался мне старше из-за своего апломба и авторитетного тона, от которых теперь не осталось и следа. Когда я попросила объяснить, как управляться с румпелем, он посмотрел на меня, как кролик на удава, и сказал только: «Удерживать его в направлении, противоположном к тому, куда нужно повернуть» — и для наглядности дернул румпель так, что руль повернулся и в кильватере появилась пена. Я заметила на лице у Нильссона кровь и хотела ее вытереть, но он так и отпрянул, не сводя с меня затравленного взгляда.
Почти все мои силы уходили на то, чтобы просто удерживать румпель: на большее меня не хватало; а один раз — вероятно, по моей оплошности — руль выскользнул из креплений, и мы его чуть не потеряли. У меня закружилась голова, и я бы попросту свалилась за борт, если бы мистер Нильссон не удержал меня за плечо. От меня требовалось напряжение всех умственных и физических сил, а потому я почти не замечала, что делают остальные. Через какое-то время Грета поменялась со мной местами, но очень скоро мы поменялись еще раз.
Как ни странно, воды в шлюпку попадало совсем немного. Мы тщательно затыкали пробоину в корпусе, а кроме того, осадка была уже не такой низкой, потому что людей стало меньше, да и те исхудали как тени. Когда ветер утих, наше движение вперед почти застопорилось; мы лежали в шлюпке, лишившись воли и сил, не в состоянии даже себя обслужить. Лишь миссис Грант оставалась сидеть у борта: она следила, не появится ли на горизонте какое-нибудь судно, и высматривала рыбу в мертвенно-спокойной и прозрачной теперь воде.
Один раз мы заметили вдалеке кита.
— Эх, — выдавила Ханна с подобием усмешки, — такой туши нам бы надолго хватило.
Закрыв глаза, она вытянула руки над водой и начала бормотать какое-то заклинание для приманки кита, но, естественно, кит в одно мгновение опрокинул бы нашу шлюпку. Полковник Марш назвал его левиафаном и завел бессвязную историю об одноименной книге и о каком-то деятеле по имени Томас Гоббс: тот считал, что люди движимы главным образом жаждой власти и страхом перед другими людьми. Полковник сказал:
— По мнению Гоббса, все сущее подчиняется точным законам науки; эти законы управляют и человеческой природой, побуждая людей к эгоистическим поступкам во имя самосохранения.
— Нам-то что до этого? — бросила миссис Маккейн.
Вслед за тем и она, и все остальные вернулись в тихие закутки своих размышлений, в которых мы проводили б
