Мой отец остановился около одного такого стройного, чернявого подолянина переброситься словами. Тот ему чем-то понравился и отец пригласил его к нам на чай. Политрук, который внимательно следил за беседой, запретил подолянину отлучаться и тут же прекратил беседу. Не помогло объяснение отца, что живет он тут совсем рядом, и зовет только на минутку. И тогда мой отец, человек зажигательный и настойчивый, решился на отчаянный шаг. Он смело подошел к штабной машине и громко, чтобы слышала окружающая гражданская публика, заявил, что, мол, он львовский пролетарий, хочет поговорить по важному делу с главным командиром. Вокруг собралась солидная толпа львовских зевак. Командир нехотя вышел из машины.
По профессии мой отец был полиграфистом-цинкографом. Для изготовления цинкографического клише использовали соляную кислоту. Согласно требований техники безопасности работать с кислотой необходимо было в защитных рукавицах. Цинкографы в основном пренебрегали рукавицами, потому что они мешали, и поэтому страдали от поверхностных ожогов. Руки, а точнее ладони, на определенное время, до заживления, получали из-за ожоговых шрамов ужасный мозолистый желто-белый вид, словно у каторжанина, хотя цинкографическая работа и не требовала значительных физических усилий. Отец, который тоже не любил работать в рукавицах, протянул командиру свои недавно обожженные кислотой ладони и спросил: «Разве нельзя мне, рабочему, пригласить к себе на минутку бойца рабоче-крестьянской армии на стакан чая? Живу ведь рядом».
Демагогический «классовый» прием сработал. Командир глянул на пролетарские ладони, на притихшую толпу гражданских, которые собрались вокруг, и с любезной улыбкой удовлетворил просьбу «львовского пролетария». Но политрук думал по-своему. «Один не пойдет, пойдут двое», — распорядился он и присоединил к подолянину вертлявого рыжего россиянина. Подумав еще, поправил на ремне кобуру с наганом и решил сопровождать красноармейцев лично.
Так в нашей квартире оказалось три красноармейца: украинец, россиянин и еврей. На столе появился чай и, конечно, «к чаю». Вскоре интерес привел к нам соседей: Мойсея Блязера, Муся Штарка, Весту Вайсман, братьев Желязных и кого-то еще. Стали говорить все одновременно. Наша домовладелец Вайсман с трепетом спросила, правда ли, что советская власть будет забирать дома. Комиссар весело прищурился и ответил: «Пролетарская власть не дома забирает, а их жирных собственников». Когда напряжение разговора немного спало, кто-то обратился к политруку на идишь. Тот вначале сердито отмалчивался, долго делал вид что не понимает, но, наверное, нашлись необходимые слова, потому что политрук вдруг засмеялся и ответил. Слово за слово, и Мусе забрал политрука к себе на отдельный разговор. Бойцы остались без бдительного «всевидящего» ока. Рыжий был родом из московской глубинки, украинского языка почти не понимал и непрерывно, мешая беседе, переспрашивал. Подоляк шепнул отцу, что неплохо бы было для святого спокойствия «кацапа» напоить. Деликатное задание было поручено опытным в этих делах братьям Желязным. Братья оправдали надежды. Они к удивлению быстро нашли с рыжим общий язык, заманили его к себе в квартиру и вскоре, не выпуская из рук рюмки, он крепко спал, положив голову на стол.
Таким образом отец наконец остался наедине с подолянином, чего он хотел с самого начала. Мать хлопотала на кухне, а я притих, делая вид что занят игрой «каро» (игра типа кубика Рубика). Мужчины заговорили о колхозах, еще про что-то. В разгар беседы отец стал покусывать нижнюю губу — верный признак, что готовится задать важный вопрос. И он спросил:
— Правда ли то, что на Большой Украине в тридцать третьем году множество народа умерло с голоду?
Подолянин от этих слов очень сник, перевел взгляд на образа (иконы), на портрет Шевченко и, выпив рюмку, тихо ответил:
— Пол Украины умерло. Выморили бы всех, но спохватились, что некому будет обрабатывать землю.
Из его глаз беззвучно скатилось две слезинки. Отец же с укором спросил:
— Как люди могли покорно, как овцы, допустить до этого?
— Поживете, увидите, — хмуро ответил подолянин и посмотрел изболевшими глазами.
Надо сказать, что тогдашние украинцы из восточных областей — «схидняки», попав в жилища «западенцев», вдруг оказывались в привороженной атмосфере патриотизма и религиозности, о которой имели только очень неясное представление и о какой их подлинно украинское сердце тайно мечтало.
На следующий день к нам зашёл Мусе. Выглядел он потухшим. «До сих пор мы жили в государстве, — сообщил Мусе, — где разрешалось все, что не запрещено законом. А теперь живем в государстве, где запрещено все, кроме того, что приказано». Отец не раз повторял эти слова Мусе.
