Шок новизны полностью

Ранние дадаистские коллажи Эрнста потрясающе убедительны в передаче чувства страха; одна из самых сильных работ этого периода – «Убивающий аэроплан» (1920). Он парит над плоским горизонтом, символизирующим буквально сровненный с землей пейзаж Северной Франции (Эрнст служил там в пехоте); это самолет-химера – наполовину машина, наполовину злой ангел, и окружающая его аура страха мало походит на те ангельские метафоры современности, которые всего за несколько лет до этого Робер Делоне видел в невинном моноплане Блерио. Женские руки придают аэроплану Эрнста пугающую кокетливость, и три крошечные солдатские фигурки выглядят совершенно беспомощными перед этой устрашающей машиной. Работа Эрнста словно транслирует ощущение ужаса атаки на бреющем полете.

Джон Хартфилд. Адольф-супермен: глотает золото и порет чушь. 1932. Фотомонтаж. Академия искусств, Берлин

Эрнст не доверял политикам, и если дела Веймарской республики хоть сколько-то его интересовали, в его работах это никак не отразилось. В 1921 году при первой же возможности он уезжает во Францию – которую в названии одного из своих коллажей называет «моя прекрасная страна Мари Лорансен».

Политические возможности фотомонтажа активнее других эксплуатировал Джон Хартфилд: в конце 20-х годов он довел это искусство до невиданного полемического накала. В его работах фотомонтаж касается истин, недоступных живописи. Если бы созданные Хартфилдом образы жесткой власти и социального хаоса были воспроизведены в графике, они показались бы неимоверно вычурными. Только «реализм» фотографии, ее неотвратимая фактичность придали этим работам неоспоримую по сей день достоверность. И все же самым эстетически одаренным политическим коллажистом среди берлинских дадаистов была Ханна Хёх (1889–1978). Ее работы миниатюрны и не предназначены для массового воспроизводства; их отличает едкость и острота авторского ви́дения; фигуры искусно деформированы, будучи вырезаны не по контуру, а «сквозь плоть»; однообразные здания нависают, как в экспрессионистском кино; повсюду рассеяны детали машин, подшипники, зубцы. Как и Пикабиа, Хёх видела в машине эротизм. Художница обладала отличным чувством композиции: как бы ни контрастировали соседствующие элементы – вид с земли и с воздуха, крупный и общий план, органическое и механическое и т. д., – в целом ее монтаж выглядит единой поверхностью, из которой проступает мир одновременно отчужденный, исполненный мрачного юмора, отравленный в самой своей сути.

Ханна Хёх. Красивая девушка. 1920. Фотомонтаж. 35×29 см. Частная коллекция

Отто Дикс. Инвалиды войны играют в карты. 1920. Холст, масло, монтаж. 110×87 см. Частная коллекция

Немецкие дадаисты стремились ниспровергать традиции, однако сами стали частью одной из них – идеи общества как Narrenschiff – корабля дураков, наполненного пассажирами всех сословий и родов занятия и обреченного на вечное плавание без пункта назначения. Дадаисты лелеяли свои стереотипы, как иллюстраторы лютеранских трактатов лелеяли свои, поэтому их работы полны аллегорических фигур так же, как популярные немецкие ксилогравюры XVI века полны сатанинскими папами, боровоподобными монахами и пердящими чертями. Один из навязчивых дадаистских образов – инвалид войны. В Берлине эти несчастные калеки встречались на каждом углу, и для Отто Дикса, Георга Гросса и их друзей воплощали идею тела, преобразованного политикой – наполовину плоть, наполовину машина. Люди-протезы – мы видим их на картине Дикса «Инвалиды войны играют в карты», – это еще и очень точная метафора. Для всех названных выше молодых художников – либо коммунистов, либо радикальных социалистов – Веймарская республика внешне напоминала демократию, однако реальная власть в ней принадлежала капиталисту, полицейскому и прусскому офицеру, и сама она была таким политическим мутантом, жертвой войны. Механические конечности роднили этих калек с манекенами, которых до 1920 года писал в Италии Джорджо де Кирико. Позаимствовав этот яркий образ отчуждения, Рауль Хаусман создал самую любопытную из всех дадаистских скульптур – «Дух нашего времени». Она иллюстрирует тезис Хаусмана о том, что у обычного немца «есть лишь те способности, которые случайно прилипли к внешней стороне черепа; мозг у него пуст». Поэтому на этого жеманно улыбающегося парикмахерского манекена, выразителя Zeitgeist, налеплены разнообразные штуковины, числа и даже измерительная лента – чтобы выносить суждения. Он бессодержателен, как статист, ноль без палочки. Это столь же едкая пародия на бюрократию, как невольное путешествие Чарли Чаплина сквозь гигантские шестерни Машины в фильме «Новые времена» – пародия на индустриальный капитализм.