Смерть сына её раздавила. Малыш снова и снова погибал на её глазах в ночных кошмарах. Те наваливались каждую ночь, терзая непереносимым чувством вины. Врачи и психологи тоже не боги — решил муж и взялся за дело сам. Взглянув на проблему со своей колокольни жителя сразу двух миров: реального и нереального. Игрового, что порой почище реала. Она решила: будь, что будет… И обрела вторую жизнь. Стала могущественным био-киборгом — как хотелось думать. И двинула по пути к исцелению — как хотелось надеяться.
Детские пальчики сползали с рамы. Побелевшие в последнем усилии удержаться. И дождаться мамы, которая непременно примчится на помощь. Схватит его за руки и втянет обратно в окно.
И мама влетела в комнату, молча рванув к нему. В последнем прыжке она протиснулась в форточку, но ей не хватило какого-то жалкого мгновения. Детское тельце летело вниз, а она билась в западне клятой форточки, поймавшей её за плечи. Державшей до тех пор, пока внизу не закричала женщина: жутко, утробно.
Пробуждение было, как взрыв. В голове бабахнуло и брызнуло во все стороны жарким огнём. Тата буквально подпрыгнула, содрогнувшись всем телом. Машинально отёрла липкое от слёз лицо. Веки воспалённо горели. По ним ударил свет ночника, а сверху на неё навалилась родная жаркая тяжесть.
— Ну-ну, — бормотал в ухо муж, гладя её по голове, плечу, груди. — Тихо, моя девочка. Тихо. Уже всё. Твой грёбанный сон оборвало. Теперь заснёшь по-настоящему. У тебя, — вытянув руку, заглянул он в смартфон, — ещё три часа в запасе.
— Прости, — промямлила Тата на автопилоте, продолжая заливаться слезами.
Те безудержно хлестали из глаз, будто из прохудившейся плотины. За которой тех слёз целый океан — всю жизнь прореветь можно.
— Говорила же… — буквально захлёбывалась она, запечатав лицо ладонями, — спи на диване… чтобы…
— Чтабы, — раздражённо передразнил он, отрывая её руки от разведённой под ними слякоти. — Соберись, и заткни этот фонтан. Ну! Ты можешь. Поэтому сделай.
Лишь его командный голос спасал Тату от ночной напасти, изводившей её третий месяц кряду. С самых похорон. Днём она держалась. Как пожаловалась когда-то Леся Украинка: «От людей сиротство прячу — у людей свои дела». Днём с грехом пополам затягивала работа, на которую Игорь вытолкал её почти силком. А ночи боялась до судорог.
Как пережил смерть сына муж, не хотелось даже думать. Он как-то закаменел в своём горе. Сам превратился в гранитный мавзолей, похоронив своё горе в собственных недрах. Да и с ней давал слабину недолго. Как только стало понятно, что ночные кошмары её просто сожрут живьём, принялся тормошить жену, стараясь почаще попадаться на глаза.
Тате было стыдно наваливать на него ещё и это. Она очень старалась — свершить большего просто не по силам. Но проклятые ночи превратились в пытку, конца-края которой не видать. Медики с психологами тоже старались, но дело с мёртвой точки сдвинуться не желало.
Голова Таты целенаправленно и беспощадно уничтожала их общую жизнь. Будто реально посчитала, что двадцать пять — это уже, что называется, пожила. Пора и на покой. Чего тянуть? Пару раз Тата поймала себя на смутном желании шагнуть в то же окно. Что-то такое подленькое зашебуршило в отмершей части души, куда она старалась не заглядывать. Принялось нашёптывать: дескать, давай, и уже никогда не будет больно.
Однако с ней такие номера не проходят. Никто и ничто не заставит её окончательно убить маму с отцом — они и без того потеряли внука. А Игорь? С ним что будет? Время вылечит? Это само собой. Но какие муки он примет, пока переживёт это время? День за днём. Час за часом.
— Ну вот, — удовлетворённо фыркнул муж, вытирая её лицо влажным полотенцем.
Хотя… Откуда в постели полотенце — наконец-то, нормально зафункционировал придирчивый женский мозг. Тата скосила глаза: так и есть, стакан на тумбочке пуст. А под ней расплывается второе болото.
— Иго, — хлюпнув напоследок носом, принялась она качать права, дабы продемонстрировать финал истерики. — Почему ты спасаешь меня моей простынёй? Опять спать на мокром?
— Я что, — выгнул он бровь, — должен и тебя спасать, и ещё расплачиваться за это? Я уже лет тридцать не спал в лужах. Ладно, — смилостивился он.
Сел и взялся вытягивать простыню, отделявшую нежное тело жены от её одеяла.
— Не надо! — взмолилась жертва произвола. — Оно кусается.
— Сама игнорируешь пододеяльники, — резонно заметил этот прагматик и смилостивился во второй раз, приподнимая край своего одеяла: — Залезай.
Она прижалась к его большому горячему телу. Сунула голову между мускулистым плечом и щекой — на плечо свою тыкву никогда не наваливала, чтобы у него там ничего не затекало. Чуток повозилась и провалилась в небытие.
Утро прошло в привычной суете: душ, сытный завтрак для мужа, плошка мюслей для себя, накраситься и бегом во двор. Свою квартиру в центре города на двенадцатом этаже пришлось покинуть. Там всё слишком пагубно давило на Тату — по крайней мере, пока. Родители Игоря поселили горюющих детей на своей шикарной даче. Откуда им каждое утро приходилось выбираться на федеральную трассу по гравийке. И по трассе пилить не меньше получаса не больше восьмидесяти.
День прошёл в привычной напряжёнке: планёрка, обшаривание интернета в поисках нужных поставщиков, бесконечные звонки и навязчивое жужжание офисной братии. Вечер — в привычной тишине под боком у мужа за просмотром старых советских фильмов. Что, по мнению свекрови, должно благотворно подействовать на потерявшую покой бедняжку.
