— Неприятности, говоришь? Неприятность, Гиллспи, лежит вон там. И это плохая неприятность. Хорошая неприятность — это когда ты знаешь, что твоя смерть хоть чего-то стоит. Бедный старый Стенли Родс всего лишь получил по заслугам за свои делишки с Главным. — Кенби повернулся к шерифу. — Это называется возложением рук, шериф. Есть такой религиозный обряд. Своего рода экзорцизм, изгнание из человека нечистой силы. А теперь я попрошу всех белых покинуть церковь. Как я понимаю, по англо-саксонским канонам храм — это убежище. Мы, черные, сейчас в своем убежище.
О’Мэлли обвел глазами черные лица. Для него и его подчиненных применить сейчас оружие означало бы устроить бойню. Он одернул на себе смятую одежду и отряхнулся.
— Это глумление над религией, Кенби. Ты посмеялся над ней так же, как и надо мной, попытавшись выставить меня дураком. Это тебе не пройдет даром.
— Глумление над религией? — повысил голос Кенби, чувствуя себя заблудшим проповедником среди агностиков. — О, мой народ, что сделало с тобой постоянное глумление над религией. — А шерифу, глядя ему в лицо, сказал: — Я останусь здесь, босс, до конца похорон.
— Наглый болван, — злобно прошипел шериф и стад протискиваться через толпу своих подчиненных, которые, последовав за ним, дружно покинули церковь.
Когда они ушли, Кенби, пожав плечами, посмотрел на Гилли, а потом на меня. Для меня он приготовил взгляд, полный холодного презрения. Снова повернувшись к Гилли, он большим пальцем указал на дверь.
— Предложение покинуть церковь касается всех. Нам больше не нужно непрошеное присутствие белого человека, Гиллспи. Иди туда, откуда пришел, и к черту вашу болтовню о братстве. Все это не работает, пустая затея. Ты это понимаешь?
Кенби с каким-то особым удовольствием облизнул губы, чтобы подчеркнуть ту степень презрения, которое приберег специально для меня. Даже мертвое тело в храме не удержало кое-кого из мужчин от одобрительного хохотка, когда Кенби сказал:
— Одно только присутствие белых женщин уже делает меня насильником.
Путь к выходу показался мне бесконечно долгим. Я не хотела оглядываться, но репортерский опыт заставил меня сделать это и выпить чашу унижения до последней капли. Никому уже не было дела до нас. Мужчины сгрудились в центре церкви, объединенные общим горем. Кенби, как только мы направились к выходу, сразу же потерял к нам всякий интерес и повернулся спиной. Он стоял над безжизненным телом священника и кивал головой в такт скорбному ритму отпевания. Вскоре его тело стало подергиваться так сильно, что ноги порой задевали окоченевшее тело на полу. Все, что я запомнила напоследок, было длинное дергающееся тело Кенби, согнувшееся пополам, когда он наклонился над погибшим и снова накрыл его простыней. Толпа прихожан уже скрыла от меня эту последнюю сцену, однако я смогла увидеть все, что должна была, с тем чтобы как репортер рассказать об этом.
О’Мэлли ждал, когда мы с Гилли выйдем из церкви.
— Я хочу, чтобы вы двое поехали со мной в участок и подписали показания о том, что вы здесь видели.
Гилли попробовал возразить.
— Черт побери! — У О’Мэлли глаза были цвета холодной стали. — Я мог бы арестовать его вместе с вами на месте. Так вот какова ваша помощь, Гиллспи?..
— Ладно, ладно, — сдался Гилли. — Мне они тоже не были рады.
Мы ехали назад в той же машине Норы и по той же дороге, что ехали сюда. Когда мы достигли Мейн-стрит, О’Мэлли уже был на одной из баррикад и разговаривал с офицером, невзрачным типом по имени Берт Уэбер, и муниципальными полицейскими. Гилли объяснил мне все об Уэбере и черных муниципальных полицейских: когда-то о них ходили легенды, созданные законами во времена всеобщей забастовки шахтеров и депрессии 20-х годов. Когда шахтеры вернулись в шахты, полицейские силы сократили и по иронии судьбы многие из копов были наняты владельцами шахт уже для защиты штрейкбрехеров. Это были дополнительные факты к тому, что мне уже рассказывала мисс Ингрэмс.
Мы избегали говорить о том, что произошло в церкви, ожидая на парковке за зданием суда, когда нас позовет шериф. Наконец мы последовали за ним в оперативный отдел, откуда несколько часов назад меня выставили под угрозой ареста за подстрекательство к мятежу. Никого из дежурных полицейских я не знала, поэтому держалась поближе к О’Мэлли. Он, даже не сняв пальто, уселся за свой стол.
— Я хотела бы кое-что уточнить для протокола, шериф. Таркингтон не ударил меня по лицу вчера вечером.
Он смотрел не столько на меня, сколько сквозь меня. Я не была даже уверена, что он меня слышал, а потом убедилась в том, что он действительно ничего не слышал из того, что я говорила.
Когда один из помощников, войдя в кабинет шерифа, попросил дежурного достать «жакет» Джорджа Кенби, я догадалась, что речь идет о папке с его делом.
