В миллиардный раз вбиваю свое имя в «Гугл» – и тут входят папа с Тарки. Точнее, вваливаются, держась под руки. Папа натыкается на стол, Тарки складывается пополам от хохота и цепляет ногой стул. Я гляжу на них круглыми глазами. Напились? Папа с Таркином отправились в город и надрались в стельку? А Сьюз куда смотрела?
– Где Сьюз? – спрашиваю я. – Папа, вы где были? Встречались с Брентом?
– Понятия не имею, где моя жена, – старательно выговаривает Тарки. – Главное, что у меня есть друзья. – Он хлопает папу по спине. – Твой отец очень, очень, очень… Очень интересный человек. Мудрый. Понимающий. Больше никто не понимает.
Папа воздевает палец, словно готовясь толкнуть речь.
– И молвил Морж: «Пришла пора подумать о делах…»[4]
– Пап, куда вы все-таки ездили? У вас все нормально?
– «…о башмаках и сургуче…» – продолжает папа, словно меня здесь нет. Он что, всю «Алису» (или что там) будет цитировать?
– Отлично! Замечательная мысль. Кофе будешь, пап?
– «…капусте, королях…» – с мрачным видом подхватывает Тарки.
– Мы знаем, где собака зарылась, – оставив в покое Льюиса Кэрролла, резко серьезнеет папа.
– Мы знаем, где собака порылась, – поправляет Тарки.
– И зарылась. – Обернувшись к Тарки, папа многозначительно стучит пальцем по носу.
– И порылась, – с жаром кивает Тарки.
Белиберда какая-то. Папа опять булькает от смеха, Тарки тоже закатывается. Как парочка школьников-прогульщиков.
– Кофе, – объявляю я. – Садитесь.
Я тянусь за самым крепким эспрессо. Поверить не могу: я привожу в чувство напившегося отца. Что с ним творится-то? Мама с ума сойдет.
Пока я наливаю кипяток во френч-пресс, папа с Тарки шушукаются у меня за спиной. Я резко оборачиваюсь, но они опять не замечают. Тарки говорит: «Брайс», а папа в ответ: «Да-да. Точно. К нему. Нам нужен Брайс».
– Держите! – Я со стуком ставлю чашки на стол.
– Ой, Бекки… – Папа расплывается в умильной улыбке. – Моя малышка, голливудская звездочка. Я так тобой горжусь, Бекки, крошка моя.
– Ты знаменитость! – подхватывает Тарки. – Знаменитость! Мы тебя видели по телевизору в баре. Сразу крикнули: «Мы ее знаем!» Твой отец говорит: «Это моя дочка!»
– Так и сказал, – пьяно роняет голову папа.
– Так и сказал. – Тарки упирается в меня взглядом. – Каково оно, бремя славы, Бекки? Слава-а-а! – вдруг запевает он. Я пугаюсь, что сейчас он споет всю «Славу» Дэвида Боуи целиком под танцы на столе, но, к счастью, текст он дальше первого слова не знает, поэтому просто еще раз пропевает: «Слава-а-а!»
– Пейте кофе, – напоминаю я уже мягче. Мне льстит их интерес. Вот они понимают. Они видят, что я знаменита. – Каково это? Кажется, мы привыкаем потихоньку. – Я пожимаю плечами. – Разумеется, наша жизнь уже не будет прежней.
– Бекки в обойме, – авторитетно кивает папа. – Она влилась. – Тарки согласно кивает. – Она общается со знаменитостями. Скажи мне, милая, кого ты уже видела?
– Ой, не сосчитать! – упиваясь вниманием, расцветаю я. – Ну, с Сейдж мы почти не расстаемся, потом, само собой, Лоис и… э-э… – Как звали того старичка на благотворительном вечере? – …да, Дикс Донахью, а еще мне дала свой номер Эйприл Тремонт – которая играет в сериале «Одна из многих», и…
– Дикс Донахью! – приходит в неописуемый восторг папа. – Вот это да, это имя! Один из великих. Мы с мамой ни одного выпуска не пропустили.
– Мы с ним очень здорово поболтали, – хвастаюсь я. – Он такой милый.
– Автограф взяла? – сияет от предвкушения папа. – Покажи-ка мне блокнот. Небось забит под завязку?
По спине пробегает ледяной холодок. Папин блокнот для автографов. Черт. Папин блокнот! Совсем забыла. Я даже не помню, где он. Наверное, где-нибудь в чемодане до сих пор болтается. С самого приезда в Лос-Анджелес я о нем ни разу не вспомнила.
– Мне… э-э… – Я тру кончик носа. – Нет, пап, я у него автограф не взяла. К слову не пришлось, прости, неудобно было просить.
– Угу, – заметно расстраивается папа. – Что ж, тебе лучше знать. А у кого взяла?
– Я… у меня пока… еще ни у кого, – признаюсь я, сглотнув. – Хотела сперва обжиться, присмотреться. – Я опрометчиво поднимаю глаза на папу и вижу по лицу, что мои оправдания его не обманули. – Но я обязательно возьму! – спешу заверить я. – Весь блокнот заполню. Честно!
Встав, я начинаю вытаскивать посуду из посудомоечной машины, чтобы избавиться от гнетущей тишины в кухне. Папа молчит. Когда я наконец решаюсь взглянуть на него украдкой, выясняется, что он сидит на прежнем месте, насупленный и хмурый. Таркин, кажется, заснул, уронив голову на стол, так что мы с папой предоставлены сами себе.
Заглушая угрызения совести и досаду, я гремлю тарелками. Почему все подряд внушают мне чувство вины? Наконец, шумно вздохнув, папа поднимает на меня взгляд.
– Бекки, милая, я должен тебе кое-что сказать…
– Пап, прости. Пойду проверю детей. Я быстро, ладно?
Мне сейчас не до папиных откровений. Сил нет. Я поднимаюсь наверх, укрываю детей и долго сижу в полутемной комнате Минни, прижавшись лбом к прутьям кроватки под треньканье музыкальной шкатулки с крутящейся балериной.
