– К тому же мне еще нужно постирать постельное белье и заправить кровати, – сказала Салли.
Эммет тем временем должен был на поезде поехать в Гарлем и забрать «студебекер». Поскольку Билли хотел начать путешествие непременно на Таймс-сквер, Эммет предложил им троим встретиться в половине одиннадцатого там.
– Хорошо, – сказала Салли. – Но как мы найдем друг друга?
– Пусть тот, кто придет первым, ждет под вывеской «Канадиан Клаб».
– И где это?
– Поверь мне. Ее не пропустишь.
…
Когда Эммет подошел к мастерской, Таунхаус уже ждал его у входа.
– Все готово, – сказал он, пожав руку Эммету. – Забрал свой конверт?
– Да.
– Хорошо. Теперь можете отправляться с Билли в Калифорнию. Самое время…
Эммет взглянул на него.
– Вчера здесь снова была полиция, – продолжил Таунхаус. – Только не патрульные, а следователи. Спрашивали то же самое, но на этот раз еще и про тебя. И дали понять, что, если узнаю что про тебя или Дачеса, а им не скажу, проблем не оберусь. Рядом с домом «ветхозаветного» Акерли видели машину – по описанию один в один твой «студебекер», – и в тот же день Акерли чьими-то стараниями угодил в больницу.
– В больницу?
Таунхаус кивнул.
– Судя по всему, неизвестный или группа неизвестных проникли в дом Акерли в Индиане и ударили его по голове тупым предметом. Думают, что все с ним будет в порядке, но в себя он еще не пришел. А пока парни в форме съездили в какую-то ночлежку к отцу Дачеса – отца не нашли, зато Дачес там побывал. На светло-голубой машине вместе с каким-то белым парнем.
Эммет прикрыл рот рукой.
– Господи.
– Вот именно. Слушай, как по мне, этот подонок Акерли получил по заслугам. Но какое-то время лучше тебе держаться подальше от Нью-Йорка. И заодно подальше от Дачеса. Идем. Близнецы внутри.
Таунхаус проводил Эммета к тому отсеку, где ждали братья Гонсалес и парень по имени Отис. «Студебекер» снова стоял накрытый брезентом, а Пако и Пико широко и белозубо улыбались – им явно не терпелось показать результаты своего труда.
– Все готово? – спросил Таунхаус.
– Готово, – сказал Пако.
– Тогда давайте.
Братья стянули брезент, и на мгновение Таунхаус, Эммет и Отис утратили дар речи. Потом Отис затрясся от смеха.
– Желтая? – неверяще спросил Эммет.
Братья посмотрели на Эммета, переглянулись и снова посмотрели на Эммета.
– Что не так с желтым? – спросил Пако с вызовом.
– Это девчачий цвет, – сказал Отис, снова усмехнувшись.
Пико стал что-то быстро-быстро говорить брату по-испански. Когда он закончил, Пако повернулся к остальным.
– Он говорит, что это не девчачий желтый. Это желтый как у шершня. Но эта тачка не только цветом на него походит – она еще и жалит, как шершень.
Пако, словно коммивояжер, стал указывать на машину и объяснять, где и что они усовершенствовали.
– Мы не только ее покрасили – мы убрали вмятины, отполировали хромированные детали и заменили масло в коробке передач. И загнали еще несколько лошадок под капот.
– Что ж, – сказал Отис. – По крайней мере, полицейские тебя теперь не узнают.
– А если и узнают, то не догонят, – сказал Пако.
Братья Гонсалес довольно рассмеялись.
Пожалев о своей изначальной реакции (особенно если учесть, как быстро братья проделали всю работу), Эммет не поскупился на слова благодарности. Но, стоило ему достать из заднего кармана конверт с деньгами, оба покачали головой.
– Это за счет Таунхауса, – сказал Пако. – Вернули долг.
Пока Эммет подвозил Таунхауса до Сто двадцать шестой улицы, они вместе смеялись над братьями Гонсалес, машиной Эммета и ее новеньким жалом. Остановившись напротив дома из коричневого песчаника, оба притихли, но к дверной ручке ни тот, ни другой не потянулся.
– Почему Калифорния? – спросил Таунхаус, помолчав.
И тут Эммет впервые рассказал кому-то о том, на что собирается пустить отцовские деньги: что хочет купить дом-развалюху, отремонтировать его и продать, а на выручку купить еще два дома. И что для этого ему нужно переехать в большой город с растущим населением.
– Вот это план Эммета Уотсона, – Таунхаус улыбнулся.
– А ты? Что ты собираешься делать?
– Не знаю.
Таунхаус взглянул на крыльцо родного дома.
– Мать хочет, чтобы я вернулся в школу. Всё мечтает, что получу стипендию и двину в колледж, но ни того, ни другого не будет. А папка – папка хочет, чтобы я устроился на почту.
– Ему там нравится, да?
– Нравится? Нет, Эммет. Он почту обожает.
Таунхаус покачал головой, сдерживая улыбку.
– Знаешь, когда работаешь почтальоном, у тебя есть маршрут. Кварталы, по которым таскаешь свою сумку изо дня в день, как вьючный мул по тропинке. Но для моего старика это даже не работа. Он знает всех на своем маршруте, и все знают его. Старушки, дети, парикмахеры, торговцы.
Таунхаус снова покачал головой.
– Как-то вечером, лет шесть назад, он пришел домой как в воду опущенный. Мы его таким никогда не видели. Когда мама спросила, что случилось, он расплакался. Мы подумали, что кто-то умер или что-то в этом роде. Оказалось, после пятнадцати лет работы начальство решило сменить ему маршрут. Передвинули его на шесть кварталов южнее и на четыре восточнее. Чуть сердце не разбили.
– И что дальше?
