Забыв об уборке, воспитанники маэстро Дижона смешались в бессмысленном бою, скрещивая все, что попадалось им в руки, кроме оружия. Швабры становились алебардами, тряпки – сетями, крышки ведер – щитами, балясины – булавами, а гимнастический конь, которого оседлал Даниэль, – конем, слоном, башней, бруствером, тараном и еще всем чем попало одновременно! Среди всеобщего боевого хаоса то и дело возникали невиданные прежде виды оружия, и отчаянные бойцы, прежде чем пустить их в дело, ни секунды не задумываясь, выкрикивали их новые ужасные названия:
– Совок могильщика!
– Гибельное ведро!
– Метла-убийца!
– Греческая губка-душитель!
Лишь спустя какое-то время до Альберта стал доходить смысл происходящего. Беспощадная битва чемпионов оказалась какой-то странной фехтовальной игрой, своеобразной традицией, которой следовали учащиеся школы, по всей видимости, ежегодно, во время общей генеральной уборки. Он посмотрел наверх. Жанна хохотала во все горло и размахивала своей тряпкой, поощряя самых ловких бойцов и подбадривая недостаточно решительных.
Впрочем, самым нерешительным был как раз Альберт. Он был не решителен настолько, что его даже перестали замечать. Беспощадная битва чемпионов разрасталась, грозя уничтожить весь зал со всем его оснащением, а он так и стоял одной ногой в луже секретной мастики.
И неожиданно сражение завершилось. Непримиримые противники, покрытые пылью, перемешанной с потоками пота и даже кое-где каплями крови, принялись поздравлять друг друга с победой, а Марк подошел к Альберту и, тяжело дыша, сказал:
– Ну, Альберт, ты сам все видел. Беспощадная битва чемпионов – наш собственный статусный турнир. Здесь каждый сам за себя. Тебе, конечно, еще рано. Но на будущий год готовься: я лично собираюсь размозжить тебе череп каким-нибудь валиком адской боли.
Подбежала Жанна:
– Альберт, тебе понравилось? В этот раз получилось особенно здорово! Это, кстати, благодаря тебе! Ты так поверил в эту битву, прямо как какой-нибудь первобытный человек! Как будто бы ни разу в театре не был! Ну что ты молчишь? Скажи что-нибудь!
Альберт сглотнул, поспешно вздохнул и произнес:
– Это вы для меня устроили?
Жанна снова засмеялась:
– Да нет, ну как же ты не понимаешь! Это и без тебя бы случилось, но, раз уж ты здесь, получилось как бы посвящение в школу!
– Ну уж нет, Жанна, – вмешался Марк, – мне это даже и в голову не приходило! Какое еще посвящение? Нет у нас такой традиции!
– Я племянница хозяина школы и я устанавливаю здесь традиции!
– Да не ругайтесь вы, – подошел Ромэн, – хорошо же все прошло! Что скажешь, Альберт, есть у Марка шанс завоевать первое место на школьном турнире или нет?
– Да, правда, – присоединился Хельг, вытирая мокрой половой тряпкой разбитую скулу, – Альберт, ты ведь у нас вроде как блаженный! Скажи, как чувствуешь, Марк победит в этот раз или Ромэн, а может, Жанна, Андрэ или я? Или вообще кто-то другой?
– Откуда же я могу это знать, – пробормотал Альберт, – не такой уж я, наверное, блаженный… Ну я думаю, что Марк, конечно, очень хорош. Марк, скажи, ты ведь наверняка очень красивые стихи пишешь?
– Да при чем же здесь стихи? – Марк пожал плечами. – Мы ведь тебя не об этом спрашиваем!
– А что, Марк, – подхватила Жанна, – ты правда пишешь стихи?
– Да с чего вы это взяли? Я не пишу стихи и не люблю их! Этим поэты должны заниматься, а не бойцы!
– А вот и нет, – неожиданно поддержал тему стихов Ромэн. – Был ведь такой фехтовальщик-дуэлянт Сирано де Бержерак, так вот он писал прекрасные стихи. Причем иногда прямо во время своих поединков!
– Точно! Я даже целый спектакль в театре Порт-Сен-Мартен[8] смотрела, когда ездила с дядей в Париж! Я тогда совсем маленькая была! И стихотворение это он правда прямо во время боя написал, я помню его! «Я попаду в конце посылки!» – вот как он повторял все время!
– Да что же вы все пристали ко мне! Ну понимаю я, поэзия – высокое искусство, и все такое! Но не мое это! Ну совсем не мое! Вот! Вот Альберт наверняка стихи пишет, а я даже и не пробовал ни разу! Альберт, скажи: ты же пишешь стихи?
– Да, Альберт, – Жанна тоже заинтересовалась, – ты сам пишешь, потому и спросил Марка?
Не привыкший к такому вниманию Альберт чувствовал себя необычайно неловко. Он потупил глаза, увидел, что стоит прямо в луже секретной мастики, смутился еще больше и честно ответил:
– Я бы очень хотел писать стихи. И я много раз пробовал это делать. И даже сейчас продолжаю пробовать… Но все, что я пишу, выходит настолько безобразно, что мне приходится немедленно уничтожать написанное. У меня не получается. Я не поэт. А вот Марк…
– Да что Марк! – вскричал Марк.
– Ну-ка, не перебивай, – резко прервала его Жанна. – Альберт, договори то, что ты хотел сказать!
– Я только хотел сказать, – совсем тихо произнес Альберт, – что, когда я смотрел на бой Марка, мне показалось, что он мог бы очень красивые стихи писать. Настолько поэтичны его движения… Ты, Марк, не пробовал, а зря. Я вот знаю, что я не поэт, потому что пробовал много раз, и все безуспешно. А ты… В смысле, если ты когда-нибудь попробуешь, у тебя может получиться…
