Нет, следующим Гришаниным грехом оказалась не кража… Дело похуже было. Называется: «осквернение христианских праздников языческими сексуальными игрищами». Именно так записал бы диспозицию данной статьи Олег Иваныч. А конкретно: бегали в ночь на Ивана Купалу несколько отроков с отроковицами же по лугам в чем мать родила. В том числе и Гришаня. На качелях качались. Потом через костер в том же виде скакали. Потом… В общем, предавались блуду. И это за пять с половиной веков до сексуальной революции! Ну, блуд — ладно… Раннее начало половой жизни тут в порядке вещей. Только не в ночь на Ивана Купалу! Блуд блудом — в данном случае дело не в этом. В язычестве поганом, вот в чем! Костры, качели… Будут тебе и качели — «дыба» называются — и костер, может статься, будет… Хоть и гуманен суд новгородский, да бывали случаи. Лет двадцать назад сожгли тут одних за грехи куда меньшие…
— Чего шлялся-то по лугам этим?
— Так весело ж!
— Весело ему… Ну, веселись теперь. А вообще — хорошо, хоть про меня вспомнил. Теперь вместе думать будем, как быть. Подай-ка квасу. Яд-то тебе даден уже?
— Нет еще… — Гришаня покачал головой, улыбнулся несмело.
Олег Иваныч задумался. По идее, лучше б было рассказать все Ионе, да вот только проклянет потом владыко Гришаню, родственничка своего незадачливого. На веки вечные проклянет и грехи замаливать в монастырь дальний отправит — к бабке не ходи. А ведь, кроме Ионы, еще и Пимен имеется, и Феофилакт, и Варсонофий. Да еще митрополит в Москве, церкви глава православной. Кто их знает, как они в таком разе к отроку отнесутся? Уж больно много всего набирается. Нет, ничего говорить Ионе не надо, а предупредить тайно нужно. Инкогнито. Чтоб опасался яда. А яд этот у Ставра пускай отрок возьмет… А может, не брать? Вообще, лучше б Гришане свалить куда подальше.
Услыхав про «куда подальше», Гришаня кивнул, согласился. Многое произойти может, покуда его не будет. Да и все прегрешения со временем забудутся.
Олег Иваныч усмехнулся… Ну да, забудутся, как же! Плохо Гриша Ставра-боярина знает! Однако вслух ничего не сказал, не стал расстраивать повеселевшего отрока. С чего тот радовался — было не очень понятно, вроде ведь ничего конкретно и не решили. Но, с другой стороны, выговориться, поведать страшную свою тайну знающему человеку — это само по себе было уже большим делом. Тем более — не чужой человек Гришане Олег Иваныч, как сам отрок говорил — «отца вместо»…
Потом уже, как почивать собрались, вспомнил Олег Иваныч про записку. Вытащил, разгладил бережно, подозвал Гришаню. Глянь-ка…
Гришаня голову почесал, нос смешно поморщил, сказал, что грамотку сию разгадать трудновато будет. Может, утром лучше?
— Не фиг, — тут же пресек Гришанину леность Олег Иваныч. — Понимаю, что трудно. — Усмехнулся, съязвил, не удержавшись: — Это тебе не групповуху в лугах устраивать, тут думать надо.
Отрок махнул рукой, уселся за стол, бумаги лист попросил да перо гусиное…
Начал буквицы в строчку выписывать. Аккуратно так, одну под другой. Олег Иваныч за спиной стоял, дивился.
ТТТ — под Б, Ш — под В, и так далее.
Гласных букв почему-то не было вовсе.
— А они и не меняются, — обернувшись, пояснил Гришаня. — То литорея книжная. Смотри, Олег Иваныч: каждой верхней буквице — нижняя соответствует, и наоборот… Видишь?
Олег Иваныч кивнул.
— А раз видишь, так на, читай теперь, а я спать пойду… Вон, буквы-то все выписаны.
Отпустив сонного Гришаню, Олег Иваныч придвинул к себе Софьину записку. Надписал сверху нужные буквы…
«Наконец благодарю тебя, господине, за спасение от злоковарных татей на пути из Тихвина. Думаю, пристало нам встретиться, если на то Божья воля будет и твое разумение. О чести моей не печалься, я женщина новугородска вольная и сама себе хозяйка, и ты, господине, порухой мне не будешь, ибо иного благородному рыцарю и вовек не сталось. О встрече договоримся через Никодима, молю тя, тайно делай сие, ибо есть у меня могущественный враг из числа новгородских herrensrat. Софья».
Ниже была приписка: «Встречи жду».
Олег Иваныч неожиданно покраснел. Давненько не получал он любовных записок, класса с пятого, но почему посчитал сию записку любовной — сказать не мог бы. Посчитал почему-то, и все тут!
«Могущественный враг»… Ну, это, знамо дело, — Ставр, кто ж еще-то? Ой, не зря он в церковь Михаила на Прусскую шляется. С Федоровского-то ручья, чай, не ближний свет.
«Встречи жду». Ах, Господи…
Олег Иваныч потянулся. За окнами кричали первые петухи. Наступало серое осеннее утро.
Он сокрушенно думал: «Напрасные мечты!
Меня своей любовью не осчастливишь ты,
А без тебя в могилу сведет меня тоска».
То в жар, то в дрожь от этих дум бросало смельчака.
