А дождь все шел и шел, не переставая, барабанил брызгами в слюдяное окно, уныло стучал по крыше. Выл ветер, дул, прижимая к земле голые ветки деревьев, срывал с редких прохожих шапки. За городской стеной тяжело дышал Волхов.
Высыпав на пол охапку дров, Пафнутий растопил печку.
Постучав, вошел сторож Акинфий:
— Человек к тебе, господине.
Что еще за человек в такую погоду шастает?
— Звать ли?
— Да зови, зови.
Простучали по ступенькам крыльца шаги. Невеселые шаги, шаркающие, какие-то слякотные.
— Можно к тебе, Олег Иваныч?
— Заходи, коль пришел.
Олег оторвался от грамот…
— Батюшки святы! Гришаня! В кои-то веки… Ну, проходи, проходи, гостюшка, не стой столбом у порога… и так вон с тебя сколь воды налилося. Говорят, дождик на улице?
Гришаня чуть улыбнулся, видно, что через силу.
Мокрый темный кафтан с серебряными застежками, спутанные волосы, бледное лицо.
— Эй, Пафнутий… Где там моя чистая рубаха? Иди-ко, Гриша, переоденься, а то, не ровен час, простудишься. Эва, вымок-то, словно вплавь ко мне добирался!
— Да лучше б, наверное, и простудиться, Иваныч… — грустно ответствовал отрок и послушно вышел вслед за Пафнутием.
Через минуту вернулся. Тонкий, мокрый, смешной, в белой Олеговой рубахе — туда три таких Гришани поместятся, и еще место будет. Уселся на лавку, хлебнул сбитня, кивнул благодарственно.
Понял Олег Иваныч — гложет что-то отрока, иначе с чего б вот так, на ночь глядя, сюда переться? Да еще в ливень. Понял это Олег Иваныч, да виду не показал — не принято было тут сразу с вопросами налетать — захочет гость, сам все расскажет, грусть-печаль свою поведает. За тем ведь и пришел.
— Боюсь я, Олег Иваныч, — проводив глазами ушедшего прочь Пафнутия, прошептал Гришаня. В глазах его синих страх лютый таился.
Олег Иваныч вопросительно посмотрел на отрока.
— Третьего дня ко мне боярин Ставр захаживал, — вздохнув, молвил тот. — О книжной премудрости поначалу беседы вел, а потом…
Гришаня сглотнул слюну и замолчал, уставясь невидящим взглядом в стену.
Затем продолжил с видимым усилием:
— Потом начал рассказывать про меня… мне же… Про то, как со стригольниками знаюсь, про глумы да кощуны, про речи крамольные. Есть, говорит, и послухи… Готовы на владычном суде присягнуть…
— Эх, Гришаня, Гришаня, предупреждали ж тебя про глумы. И я, и Феофилакт-игумен…
— Предупреждали… да я ж не думал, что так станется… Что кто-то глядит за мной, приглядывает. И раньше замечал, что пропадало кой-что из кельи… Листки с парсунами, стишата. Да думал, Бог весть, может, сам девал куда.
— Думал он… Ладно, — Олег Иваныч махнул рукой. — Короче, отрок: что тебя просил сделать Ставр? Только конкретно, без этих твоих мудрствований…
— Боярин Ставр просил меня убить владыку Иону! — четко произнес отрок. — А именно: подсыпать ему в питие яду. Все. Боле ничего не просил.
Да-а…
Ясненько! Впрочем — ничего нового.
Олег Иваныч тут же вспомнил подслушанный разговор Ставра с Митрей. Значит, вот кого они решили использовать. Гришаню! Ай да боярин! Хороший ход, кто ж на Гришаню подумает? Иона его поддерживает, да и родственник все-таки, хоть и дальний. И близок отрок к владыке — по премудрости книжной касанье имеет. А на другого кого из владычных ближних… ну-ка, Ставр, надави-ка, попробуй! На Варсонофия, на Пимена-ключника, да хоть на того же Феофилакта! Рискни здоровьем… Неизвестно, как Варсонофий с Пименом, а уж Феофилакт-то точно Ставра не любит. И это еще мягко сказано. Интересно, на чем конкретно попался Гришаня?
— Давай-ко, отроче, выкладывай все свои прегрешения, а потом уж вместе посмотрим. Может, и надумаем чего… Только предупреждаю сразу — все рассказывать честно и без утайки! И со всеми подробностями! Начни со стригольников. С кем ты там общался-то? Поди, с отцом Алексеем?
— А ты откуда его знаешь, батюшка?
— От верблюда! Кто тут вопросы задает, а, Гришаня?
— Молчу, молчу. Умолк уже.
Как выяснилось из допроса, все Гришанины прегрешения по отдельности вовсе не выглядели такими уж и страшными. Ну, сходил пару раз на собрание стригольнической общины, послушал проповеди отца Алексея — человека, между прочим, весьма неглупого — и что же? Велик грех, конечно, да замолить можно. Далее: глумы да кощуны. Сиречь — глумление над святой церковью, да кощунственное сомнение в некоторых догматах веры. Тут дело серьезнее. Нехорошей статьей пахнет. Штрафом огромным — а откуда у Гришани такие деньги? Тогда — ссылка в дальний монастырь на веки вечные — это в лучшем случае. В худшем и говорить не стоит… Впрочем, сие прегрешение еще доказать надобно. Рисунки глумливые? А кто сказал, что они именно из Гришаниной кельи? Он что, их подписывал?
— Подписывал, Олег Иваныч.
— Вот идиот-то! Пес преглупейший. Рисовать — рисовал, но зачем подписывать-то?
Гришаня неожиданно улыбнулся и пояснил, что уж больно красивы картинки получились… те, которые «глумы».
— Красивы… Тьфу-ты! Знаешь, что это? Гордыня! А что есть гордыня?
— Смертный грех.
