Шпандау: Тайный дневник полностью

Надежда из Вашингтона — Гесс снова симулирует потерю памяти — Функ играет с собственной жизнью, чтобы ускорить освобождение — Ширах выращивает советскую звезду в саду — Честертон о кесарях-демагогах — Романтизм в Третьем рейхе — Отсутствие интереса к литературе у Гитлера — Первый вечер на открытом воздухе

1 октября 1956 года. Правила действовали до последней минуты. Около десяти часов Годо попросил у Дёница очки, как и каждый вечер перед отбоем. Когда Дёниц попросил оставить свет, ему отказали даже в этом. Прозвучал категорический ответ: в десять часов во всех камерах должно быть темно. В тишине я иногда слышал, как Дёниц ходит из угла в угол по своей камере.

В двенадцатом часу Пиз подбодрил Дёница:

— Осталось всего полчаса.

Вскоре, примерно без двадцати двенадцать, Катхилл приказал открыть дверь. Дёницу выдали его штатский костюм, который Влаер и Миз чистили три дня — так в него въелась пыль. Перед уходом Катхилла я услышал голос Дёница:

— Неужели необходимо меня обыскивать?

Потом он спросил:

— Могу я теперь идти? — Очевидно, он переоделся.

— Пока нет, — медовым голосом ответил Летхэм. — Еще пять минут, пять минут.

Снова шаги Дёница.

— Моя жена уже здесь?

— Да, она приехала. Подождите еще пять минут.

Последние пять минут прошли в дружеской беседе.

— Костюм не жмет после стольких лет? — поинтересовался Летхэм. — Мы думали, он стал слишком тесен, — рассмеялся он.

— Он сидит так же, как раньше, — услышал я добродушный ответ Дёница. — Мы, военные, всегда сохраняем талию. — Снова наступило молчание. — Мой шофер знает — начал было Дёниц, но вдруг послышались шаги. Вернулся Катхилл.

— Время пришло.

Потом голоса стали тише; хлопнула одна дверь, потом вторая. Через несколько минут я услышал звук отъезжающей машины; за ней последовала еще одна. Несколько возгласов, потом снова наступила тишина.

Вдалеке громыхали раскаты грома; наконец, гроза обрушилась на Шпандау.

Утром я долго стоял перед тополем, который девять лет назад посадил Нейрат с помощью Дёница. Он вырос на пятнадцать метров, и для меня он, пожалуй, самый страшный символ того времени, которое я провел здесь. По-видимому, из желания развеять мои мрачные мысли Пиз рассказал:

— Когда ему отдали его вещи, русский директор сказал Дёницу: «Распишитесь здесь, номер два». А потом заявил: «Вот и все, адмирал Дёниц». Прямо так и сказал.

3 октября 1956 года. Прочитал в «Ди Вельт», что Дёниц провел пресс-конференцию в Дюссельдорфе. Он заявил, что пока не хочет ничего говорить. Сначала нужно сформировать мнение по различным вопросам. Больше всего, сказал он, его беспокоит судьба его товарищей по несчастью, и в мыслях он все время с ними.

6 октября 1956 года. Позавчера мы по-новому распределили обязанности по уборке. Гесс и Ширах устроили страшную перепалку, потому что Гесс категорически отказался дважды в неделю мыть туалет охранников. Когда я попытался вмешаться, Ширах и Функ с яростью набросились на меня, заявив, что Гесс так ведет себя из-за моего вечного потворства.

Во время службы капеллан читал проповедь по Посланию к галатам 5:13: «К свободе призваны вы, братия… Если же друг друга угрызаете и съедаете, берегитесь, чтобы вы не были истреблены друг другом».

9 ноября 1956 года. Восстание в Венгрии против советской оккупации наконец подавлено. Две недели здесь только об этом и говорили. Шпандау разделилась на три лагеря. В этот период помятый фасад тюремной власти четырех держав окончательно рухнул. Русские испытывали неловкость до тех пор, пока британцы и французы не высадились в Египте. И внезапно мы впервые оказались в более выгодном положении. Сегодня Ширах сказал американскому охраннику Ростламу:

— Кстати, с каких это пор разрешили агрессивные войны? Насколько я знаю, на них наложен запрет.

Американец не знал, что ответить.

Услышав слова Шираха, к ним подошел Функ.

— Вот опять. Моральные принципы всегда устанавливают победители.

Ширах поддержал его.

— Как они могут после этого держать нас здесь?

Я стоял рядом и молчал. Но мне тоже казалось, что репутация Шпандау как олицетворения нравственности была запятнана. Как они теперь будут оправдывать наше заключение здесь? Только сейчас, когда я пишу эти строки, я до конца понимаю, что должен остерегаться подобных выводов. Но с этих пор мне будет тяжелее находиться здесь.