Шпандау: Тайный дневник полностью

Сегодня принял спонтанное решение прекратить свои записи. Меня преследует мысль, что в случае раскрытия этих связей, действовавших на протяжении многих лет, меня ждут всевозможные наказания, а, может быть, даже перенос даты освобождения. Я, конечно, понимаю, что это глупость, но мои нервы слабее моего интеллекта. На этом этапе я не хочу никакого риска.

По той же причине я отказываюсь от транзисторного радиоприемника. Я уже попросил родных прекратить всякую переписку и предупредил связников, моих здешних друзей.

Странное чувство: последняя запись. Порой мне кажется, что дневник лишь заменял мне жизнь, и, выйдя на волю, я тоже буду его вести. Потом я думаю, что он навсегда останется компенсацией непрожитой жизни; и в такие минуты я даю себе клятву, что на свободе не напишу больше ни строчки.

В этом случае сейчас я пишу последний абзац своего дневника. Двадцать лет! О чем я думаю в эту минуту? Вряд ли следует переходить на высокопарный стиль, писать напыщенные слова. Как завершают такие вещи? Какие чувства при этом испытывают? Облегчение, благодарность, тревогу, любопытство, пустоту? Я не знаю…

22 июля 1966 года. Все-таки нарушаю свое решение. Потому что прошлой ночью мне приснился сон, который весь день не выходит у меня из головы. Прошло два месяца, и я не скучал по дневнику; напротив, я чувствовал облегчение. А вчера мне приснилось, что я никогда не вернусь домой.

Я только что приехал в Гейдельберг. Я рассеянно делаю несколько шагов по саду, вновь отмечая в уме знакомую и в то же время чужую обстановку, дом с низкими фронтонами, дубы и буки на склоне холма и реку далеко внизу. Откуда-то доносится тихий рокот, небо внезапно становится абсолютно черным, и над нами звучит оглушительный раскат грома. И сразу после этого в долину выливается раскаленная лава. Второй поток неумолимо надвигается на Гейдельберг. По обе стороны реки воцарился ад. Хотя лава далеко от меня, жар обжигает мое лицо. В небе рассыпаются искры; деревья вспыхивают, как факелы. Посреди всего этого безумия раздаются новые раскаты грома. Земля под ногами качается, но я стою на горе перед домом и чувствую себя в безопасности. С тревогой я наблюдаю за спектаклем, который разыгрывает природа; в ужасе я вижу, как рушатся дома, бегут люди, но их настигает лава, камни отчаянно шипят и плавятся, попадая в кипящую реку. Все происходящее я воспринимаю умом, но не сердцем. Внезапно я чувствую, что хаос подбирается к моему холму. Жар становится невыносимым. Листья на деревьях окрашиваются в коричневый цвет и вянут. От зноя и летящих искр вспыхивает лес на склоне; стволы деревьев ломаются с оглушительным треском; ураганный ветер швыряет горящие ветви в клубах дыма и огня. Внезапно огонь распространяется повсюду. Я не осмеливаюсь оглянуться назад. Но жар за моей спиной становится нестерпимым. Я понимаю, что мой родной дом, где я провел свою юность и в который я только что вернулся, охвачен пламенем.

18 сентября 1966 года. Еще тринадцать дней до выхода на свободу. Сегодня я завершил последний год моего пешего похода вокруг света. Пожалуй, это самое большое спортивное достижение в моей жизни. И в то же время — единственный осязаемый итог лет, проведенных в Шпандау. В конце последнего отрезка моей жизни не остается ничего, кроме статистики, так сказать, производственных показателей. Вот они:

1954–55 — 2367 километров

1955–56 — 3326

1956–57 — 3868

1957–58 — 2865

1958–59 — 2168

1959–60 — 1633

1960–61 — 1832

1961–62 — 1954

1962–63 — 2664

1963–64 — 2794

1964–65 — 3258

1965–66 — 3087

Всего — 31 816  километров.

Как мне сообщили, четыре директора решили, что меня вывезут за ворота перед Ширахом. Значит, у меня будет преимущество в несколько секунд. Я мечтал об этом все эти годы!

Сегодня, за семь дней до освобождения, я написал последние официальные письма жене. «Все эти годы мы не теряли надежды, и это даже к лучшему. Если бы я знал, что мне придется продержаться до самой последней минуты — где бы я черпал силы? И, как часто бывает, теперь, когда все близится к завершению, время, разлука со всеми вами съеживается и превращается в ничто… В конце этого письма и этого долгого времени хочу еще раз сказать тебе спасибо».

Три дня до освобождения. Началась подготовка. Я еще раз прополол сад, потому что хочу оставить все в порядке. Мы получили новую одежду, но пока нам не разрешают ее надевать. Хильда привезла чемодан для моих вещей. Сегодня был последний банный день. Гесс взирает на все эти приготовления без каких-либо видимых эмоций; его моральный дух вызывает восхищение. Ни одного злобного замечания.