— Конечно, я помню, — прошептал я, крепко ее обнимая. — Неужели ты думаешь, что я смогу это забыть?
— О, это было так странно, — продолжала она. — Ведь ты всегда был таким тихим и сдержанным. Было так необычно слушать, с какой любовью и страстью ты тогда говорил. Да, я была удивлена.
И я был удивлен! Я никогда не подозревал, что Адольф способен на что-то подобное.
— Я любил тебя уже задолго до этого, — возразил я, — но боялся сказать об этом. Ты казалась мне такой красивой, а я, как ты сказала, был таким стеснительным.
— О, но почему ты должен был быть таким стеснительным? — проворковала она. — Ты человек благородного происхождения, а я служанка! Ох, как много горя принесла эта война, но, по крайней мере, мне она принесла счастье, потому что ты наверняка никогда не сказал бы, что любишь меня, если бы не эта мрачная тень близкой войны и тревожная атмосфера, которую она принесла. Я уверена, если бы не война, ты так и остался бы таким же стеснительным, чтобы любить меня, и я никогда не родила бы для тебя ребенка.
— Но ты ведь не слишком ругаешь меня теперь? — предположил я, начав понемногу понимать ситуацию.
— Ругать тебя? — воскликнула она. — Нет, конечно, нет! И за что, разве не я сама предложила себя тебе? Я набралась тогда храбрости и до сих пор едва ли не страдаю от стыда. Но я выбросила у себя это из головы, потому что эта ночь подарила мне тебя, а нашего малыша нам обоим. Ругать тебя! Почему, ведь это ты тогда сопротивлялся, говорил о женитьбе — разве не помнишь? Ругать тебя! За что, за самый счастливый момент в моей жизни — только ты и я?!
Положение становилось немного щекотливым. Она прильнула ко мне, снова переживая ту сцену у водопада — очень красивую сцену, очень естественную сцену, ту, которая наверняка разыгрывалась у тысячи водопадов и в сотне тысяч других мест на Земле в подобных обстоятельствах. Но было слишком очевидно, что она хотела именно повторения этой сцены здесь и сейчас. Признаюсь — я не знал, как поступить. Передо мной стояла очень красивая девушка, жаждущая от меня любви: моим долгом было дать ей эту любовь, чтобы поддержать свою роль. Но я больше думал об Адольфе. Разумеется, есть границы того, что может позволить себе разведчик; он может занять место человека, воспользоваться как своими его отцом и матерью, но может ли он поступить так же с его любимой? Я знаю, как решил бы эту проблему драматург викторианской эпохи, но его решение едва ли отвечало бы моим нынешним обстоятельствам. Мой ум долго потом горько волновал этот эпизод — я чувствовал, что это был самый грязный трюк, который сыграла со мной моя профессия.
Так как Адольф все еще жив и достаточно известен в его родном городке, мне придется согласиться с тем, что предать этот инцидент огласке было с моей стороны, вероятно, признаком дурного тона. Хотя, как вы это легко можете себе представить, это был один из самых волнующих и интересных моментов в моей карьере. Потому я должен сказать в этом месте, что я никогда не рассказал бы эту историю публике без полного разрешения со стороны Адольфа и — что еще более важно — его жены. Позвольте мне тут забежать немного вперед, чтобы проследить судьбы героев этого эпизода. После войны Адольфу потребовалось некоторое время, чтобы простить мне то, что я выступал под его именем. Но он был таким добродушным парнем, что не мог сохранять враждебные чувства долго. Потому мы уже много лет снова дружим и часто ездим друг к другу в гости. Сейчас Адольф состоит в счастливом браке — не с Ханси, а с девушкой своего круга. Очень жаль Ханси, потому что ее положение сейчас едва ли лучше, чем у мертвой. Во время налета английской авиации на Фрейбург она была в подвале дома, в который попала бомба. Подвал был набит людьми — их была дюжина или больше в очень небольшом помещении. Половина их погибла мгновенно, остальные были похоронены заживо. Представьте себе эту сцену — шестеро мертвых и шестеро живых, замурованных в темном подвале. Проходили часы. Выжившие потом описывали агонию, в состоянии которой они ожидали спасения, которого могло и не быть. Пока наконец-то подвал откопали — что произошло спустя двое суток, еще два человека умерли — от безумия! И Ханси не погибла, но сошла с ума.
Адольф сделал все, что только мог сделать мужчина. Он очень любил эту девушку — хотя, как мне кажется, этот ”амур” был лишь следствием эмоционального момента накануне неизбежной войны. Самые знаменитые психиатры Европы осматривали Ханси, но ничего не могли для нее сделать. Потому Адольф поместил ее в приватный пансион, где к ней относились со всем вниманием. Это все, что можно было сделать — пока человеку позволено быть столь же милосердным по отношению к своим сородичам, как к своим собакам.
