– А с родственниками в Осетии вы поддерживали связь? Со своими или с родственниками мужа?
– Нет. До войны переписывались, потом письма перестали приходить. Что с ними сейчас, не знаю.
– Когда вы узнали, что Григорий решил уйти на Запад?
– В самолёте, который летел в Лондон. Даже в машине, когда мы ехали в Западный Берлин, я не знала, куда мы едем.
– Неужели он не делился с вами своими планами?
– Нет. Осетинские мужчины не нагружают женщин своими проблемами. У нас это не принято.
– Разве вы не замечали, что с ним что-то происходит?
– Замечала. Он и вообще-то не очень разговорчивый, а в последнее время совсем замкнулся, ушёл в себя. Очень много работал, допоздна печатал на машинке какие-то статьи, отчёты. Я чувствовала, что он специально загружает себя работой, чтобы ни о чем не думать.
– И вы ни разу не спросили, что его тревожит?
– Нет. Если бы захотел, сам рассказал бы. А приставать к мужу с расспросами не дело. Осетинские женщины никогда так не поступают.
– Аза, познакомьте меня с какой-нибудь осетинской женщиной. Я бы на ней женился, мне очень нравятся их обычаи.
– Это вы так шутите, Джордж? Где в Лондоне я найду вам осетинскую женщину?
– Вы сказали, что Григорий замкнулся в последнее время. В последнее время – это когда?
– После возвращения из Москвы. В апреле его вызывали на совещание в Кремль. В совещании принимал участие Сталин. После этого Григория как подменили.
– Что он рассказывал о совещании?
– Ничего, это секретные дела. Только сказал, что Сталин спросил его по-осетински, не забыл ли он родной язык.
– Сталин – по-осетински?
– Да. В Осетии считают, что Сталин осетин. Мать грузинка, а отец осетин. И очень этим гордятся.
– Почему гордятся?
– Ну как? В Англии же гордятся тем, что Черчилль англичанин? Любому народу лестно иметь своим соотечественником великого человека. Осетины не исключение.
– Григорий тоже считал Сталина великим человеком?
– Конечно. Специально мы об этом не говорили, но это подразумевалось само собой. В Советском Союзе все так считают.
– Что ещё Григорий рассказывал о совещании в Кремле?
– Больше ничего. Через несколько дней он немного выпил и его как прорвало. Рассказал, что ночью видел в Москве очередь у булочной. За хлебом. Человек в двести. И у мальчишки лет восьми на ладони была цифра химическим карандашом – 126. Это номер очереди. Он несколько раз повторил: "Сто двадцать шесть! Сто двадцать шесть! Ты поняла? У них дети ночами в очередях за хлебом стоят, а они хотят тратить десятки миллионов рублей золотом на оружие! Не навоевались, мало!"
– Кто они?
– Не знаю, он не сказал. Эти, в Кремле.
– Сталин?
– Наверное, без него ничего не делается.
– Спасибо, Аза, за чай. Извините, что отнял у вас столько времени. Что сказать Григорию?
– Скажите, что у нас всё хорошо. Белла, иди сюда. Познакомьтесь, Джордж, это наша дочь Белла. А это майор Джордж Хопкинс. Он скоро увидит папу. Что ему передать?
– Что мы по нему очень скучаем. Мама не плачет, а я часто плачу…
Слухи о том, что подполковника Токаева вызывали на совещание в Кремль, быстро распространились по Карлхорсту. Григорий чувствовал, что отношение к нему изменилось, стало более уважительным и вместе с тем как бы насторожённым. Генерал-лейтенант Куцевалов был очень недоволен тем, что его не включили в состав правительственной комиссии. Он считал, что это из-за Токаева, плохо отозвавшегося о нём на совещании с членами Политбюро. Главноначальствующий СВАГ маршал Соколовский был раздражён другим. Получив постановление Совета Министров, подписанное Сталиным, он вызвал Токаева.
– Ты знаешь, что тебя назвали полковником?
– Нет, я не видел постановления.
– Назвали. И что мне прикажешь делать? Тебе только недавно дали подполковника. И сразу давать полковника? Я не против. Но назови какую-нибудь причину для присвоения тебе внеочередного звания. Чем ты так отличился?
– Ничем, товарищ маршал. В постановлении это написали по ошибке.
– Товарищ Сталин не ошибается!
– Ошиблись в секретариате правительства, там ошибаются.
– И что мне им написать?
– Напишите, что подполковник Токаев от внеочередного звания отказался. Считает, что ещё не заслужил. А лучше ничего не пишите, вы не заметили ошибки.
Маршал Соколовский долго хмурился и наконец кивнул:
– Так и сделаю. Свободен, Токаев. Иди служи.
Комиссия должна была представить отчёт правительству не позднее 1 августа 1947 года, но ещё месяца за два стало понятно, что отчёта не будет. А в том, что будет, не будет ответа на главный вопрос, поставленный правительством перед комиссией: возможна ли в принципе реализация проекта Зенгера.
