Сотрудники Центрального телеграфа четвертый день существовали на валерьянке и валидоле. В столе у директора имелся всесторонне продуманный донос на парторга. Парторг переложил из сейфа в ящик стола браунинг с единственным патроном. Остальные телеграфцы позеленели, осунулись, ощущали себя арестантами, которых вот-вот отправят на гильотину. Еще сильнее перепугались орлы из охраны… Пока еще никого не уволили, никого не отдали под суд. От этой паузы возникла уверенность, что кара по строгости превзойдет самые панические ожидания.
Железнов направился разбираться с коллегами из охраны. А Пронин огорошил визитом товарища директора.
— Я член партии с 1914 года. Я работал с товарищем Красиным.
— Профессиональный революционер? — спросил Пронин так, как будто не читал биографию Николая Николаевича Павловского, включая все малоизвестные эпизоды из его дореволюционной жизни.
— Нет, я не прерывал работы учителя. Сеял разумное, доброе, вечное. Перед революцией был директором школы. Обучали рабочих грамоте, арифметике по трехлетней программе. А что? Получить более капитальное образование при царе было трудновато.
Пронин кивнул.
— А осенью 1917-го где вы были?
— Участвовал в революционных событиях. В Москве. Как видите, Зимнего не брал, — Павловский нервно улыбнулся. — Но в Москве было погорячее, чем в Петрограде.
— Это точно, — согласился Пронин. — Воевали с юнкерами?
— Можно сказать, что воевал. Агитировал на заводах. Имею за ту революционную работу благодарность от товарища… Ммм… от одного из высокопоставленных партийных работников того времени.
— Да уж скажите прямо: от товарища Каменева. Тогда ни вы, ни я, никто не знал, что он нам совсем не товарищ. Никто не заподозрит вас в предательстве. В те дни Каменев пользовался доверием ЦК. К тому же он находился в Петрограде, вы в Москве. Благодарность он вам подписал по представлению московских товарищей. Это не пятно на вашей биографии. Наоборот — вы можете гордиться, что причастны к завоеванию советской власти в Москве.
— Я и горжусь этим. Я горжусь, поверьте! — поспешно затараторил Павловский. — Память тех дней для меня священна! Я комиссар революции, выдвиженец Красина. Таким и помру.
— И хорошо сделаете. Нужно не только родиться, но и умереть коммунистом. Что происходит у вас, Павловский? Мы знаем вас как преданного революции комиссара, и вдруг — такая беспечность в новогоднюю ночь. Или праздник для вас теперь важнее службы?
Павловский утер слезы и посмотрел на Пронина пристально:
— Эх, если бы вы чуточку лучше меня знали, товарищ Пронин. Если бы мы с вами были старинными знакомыми. Вы бы не сомневались, что Николай Павловский не стал мещанином, не зажрался, не заржавел в начальственном кресле. Жена мне говорит: как был Павкой Корчагиным — так им и остался. Для меня вообще этого елочного праздника не существует — спросите у кого угодно. Я в 23.00 лег спать и в четыре утра проснулся, чтобы идти на службу.
Костюм Павловского был аскетичен: старенький потертый френч, солдатские сапоги. И очки он носил самые дешевые, да еще и дужку явно чинили, паяли. Облик соответствовал его словам. Но доверять нельзя ни словам, ни скромному костюму.
— Как могло случиться, что в учреждении, которое возглавляет такой несгибаемый боец, из сейфа пропал документ государственной важности?
— Я знаю, что меня вышибут из партии, — голос Павловского снова дрогнул. — Знаю, что арестуют. Наверное, будут бить. Не отрицайте, я все это знаю. Лучше убейте меня сразу. А стреляться я не буду. Я верю, что еще смогу пригодиться Родине. Не за горами большая война. Я рядовым пойду… Я грудью… — И Павловский снова зарыдал, прикрыв лицо огромным клетчатым платком, в который уже не раз сморкался.
— Ну, будет вам, — Пронин налил ему воды. — Выпейте. А хотите коньяку? — В портфеле Пронина нашлась и фляга. Пронин сразу понял, что святоша Павловский не держал в кабинете коньяку… Он расстегнул Павловскому френч. — Никто не собирается вас бить.
— А я хочу, чтобы били! — завизжал Павловский. — Меня мало убить! Я должен был предвидеть. Я должен был утроить охрану, каждый месяц заказывать новый сейф! У страны украли коды, а у меня украли честь. Кто мне ее вернет? Может быть, сейчас эти коды изучает Черчилль… — Павловский не переставал всхлипывать, сморкаться и утирать слезы.
— Итак, вы ушли домой поздно вечером. Расскажите, как это было. С кем попрощались, что заперли. По порядку и с подробностями.
— В десять вечера я выпил вот за этим столом стакан чаю с ванильным сухарем. Я всегда так делаю, чтобы уже не ужинать дома. В конторе уже никого не было. Работа шла в залах телеграфа, куда круглосуточно приходят клиенты…
— Сейчас меня не интересует общедоступная половина здания. Я спрашиваю про контору.
