Эти мысли, конечно, мешали. Из-за них он действовал чуть замедленно. Не то чтобы пропускал удары, нет, просто в последний момент за остекленелыми взглядами, за кривыми нечеловеческими ухмылками, за воплями, хеканьем, мало напоминающими человеческие голоса, он вдруг, как звезду из тьмы колодца, прозревал в несчастных акселератах им самим непонятное отчаяние и оттого еще больше боялся — не сорваться бы, не дать воли опытным кулакам…
Где-то в январе на заплеванном, гудящем, как рой, центральном рынке два смуглых не наших гуся в потертых кожаных куртках рассыпали по грязному снегу репчатый лук, принесенный какой-то старушонкой на продажу. Старушонка, крест–накрест перевязанная платком, беспомощно смотрела, как смуглые гуси, гогоча, топтали сапогами ее бедный лук. Шагах в пяти стоял милиционер в форме. Он ничего не видел, потому что не хотел видеть.
Уложив зарвавшихся гусей на заплеванный снег рынка, Шурик показал милиционеру удостоверение. “Я их заберу”, — лениво кивнул милиционер, не глядя на гусей, втоптанных Шуриком в снег. “А через час они вернутся?” — “А тебе что? — усмехнулся милиционер. — Они свое получат”. И усмехнулся: “По закону”.
“Видишь, — сказал один из гусей, все еще лежа на грязном заплеванном снегу, но уже смелея. — По закону! Убери руки!”
Услышав про закон, старушонка заплакала.
Ледяной шип уколол Шурика. Больше всего ему хотелось спуститься в кафе. “Так не должно быть, — сказал он однажды Роальду. — Я по морде хочу вмазать гаду. Вот стоит он передо мной — мерзкий, наглый, а кулак все равно не поднимается. Почему? Может, я вконец отупел?” — “Да нет, — грубо ответил Роальд. — Просто ты уже не трава”.
В августе, год назад, Роальд, Сашка Скоков и Шурик участвовали в засаде, устроенной на банду Соловья — Кости–Пузы.
Два месяца Сашка Скоков выслеживал поганого Соловья, днюя и ночуя в картофельной ботве на огороде подозрительного старика Пыжова, лишь за приличную плату разрешившего поселиться в его домике тихому незаметному квартиранту. Частные деревянные домики с огородами, беспорядочно разбросанные по плоскому берегу полуумершей грязной реки, были, собственно, окраиной Города. Соловья это устраивало.
За Костей–Пузой тянулся длинный след.
Впервые Костя Соловьев попал в руки закона лет в пятнадцать.
Шел шестьдесят восьмой год. Из колонии Костя Соловьев вышел в семьдесят первом, уже Костей–Пузой. Кличка и имя были выколоты на пальцах, будто Соловей всем бросил вызов: вот он — я! А дуги, дескать, пусть медведь гнет. К сорока годам он изучил “Кресты”, Бутырку, Владимирскую пересыльную и массу других интересных мест. Убийство в Свердловске, разбой в казахских поселках, мокрые дела в Томске и в Городе…
В ночь засады в деревянном домишке, выходящем глухой стеной в огород старика Пыжова, пировали Костя–Пуза, его двоюродный брат и мрачноватый тип, известный уголовному миру не менее чем по семи кликухам. В эру свободы, объявленной в стране, Соловей и его подручные не теряли времени даром. Уж они-то чувствовали себя свободными.
Засада не удалась.
Несмотря на пиршество, бандиты держались настороже.
На голос милицейского капитана, предложившего бандитам сдаться, Костя–Пуза ответил выстрелами из обреза. Его поддержал двоюродный брат, пустив в ход газовый пистолет. Пользуясь всем этим шумом, Костя–Пуза через угольный люк осторожно выскользнул в темный огород старика Пыжова и в темноте налетел прямо на Шурика. Был момент, когда Шурик понял — он не отобьется от Соловья. К счастью, подоспел Роальд. Обирая с одежды обрывки картофельной ботвы, Шурик присел на какой-то ящик. Его трясло. Роальд хмуро сказал:
“Сашку ранили”.
“Где он?”
Роальд кивнул в сторону дома.
Сашка Скоков, правда, лежал на старом половике, брошенном под перила деревянного крылечка. Вышедшая луна ярко освещала запущенный двор и повязанных подельников Соловья. Рядом с ними стоял, нервно потирая длинные руки, хозяин дома — спившийся мужичонка в потасканной телогрейке Без перерыва, сам себя не слыша, он повторял одно и то же: “Чего ж это так, мужики?” Несло перегаром, кислятиной, влажной землей, кто-то из милиционеров по рации вызывал “скорую”, у всех были злые лица.
“Ты как?”
Держась за плечо, Скоков беспомощно и удивленно хмыкнул.
“Да ладно. Ничего вроде”.
И добавил:
“Выживем”.
Вот это удивление и доконало Шурика.
Он даже курить не стал. Он даже слова не сказал. Просто вернулся в огород. Костя–Пуза, в наручниках, все еще лежал в картофельной ботве лицом вниз и злобно скрипел зубами. “Ты, мент! — шипел он в сторону Роальда. — Я тебя еще поимею!”
Роальд курил.
Он был спокоен, но появление Шурика его насторожило.
“Мотай отсюда, — сказал он грубо. — Скокову помоги или ребятам”.
“Да ладно, — благодушно кивнул милицейский капитан, очень довольный тем, что ранен не его человек. — Я его понимаю. — Похоже, он действительно понял Шурика. — Пусть набежит разок”.
Шурик с маху пнул Соловья в живот.
