“Не люблю я этого”, — подумал Шурик, проводив глазами официанта, и извлек из кармана газетные вырезки.
За соседним столиком снова загомонили.
— Вот тебе писали, что в Парагвае картошки нет. — Гаргос опять обращался к усатому, и до Шурика наконец дошло, что зудав соленый, сахранец и иезуй есть человек, получивший в Парагвае наследство. Это только Анечка Кошкина его скотом звала. — И картошки там нет, и индианки… Я сам читал… Ты на ней только пуговку расстегнул, а она уже вся голая… Таких голых, как в Парагвае, больше нигде нет. Ходят ни в чем. И тебя разденут.
Из‑за берез, из‑за кустов сирени опять томительно донеслось:
— Барон!
Уютное местечко, подумал Шурик.
Здравая мысль.
Шурик хмыкнул.
А Иван Лигуша в этот момент недовольно повел огромным рыхлым плечом.
Шурик хмыкнул.
— А еще гуси, — убеждал наслажденца, сахранца сладкого совершенно распоясавшийся от выпивки Гаргос. — У нас гусь как гусь, а у них гусанос. Хоть хворостиной его стегай, все он в Флориду рвется.
— Вот так? — От усиленного внимания к словам Гаргоса усатый вдруг заговорил с парагвайским акцентом: — Гус, ты сказал? Почему Флорида? Он во Флориде бывает не!
— Вот я и говорю.
Редкостное слово, оценил Шурик.
Ни одна буква не повторяется. Жаль, неизвестно, что означает.
Впрочем, Лигуша на такое богатое слово не потянет. Это рвется кто‑то, зовет родную душу через всю страну —
Тоскливый зов.
И что‑то изменилось в кафе.
Только потом до Шурика дошло: в кафе все молчали.
Он оторвался от газеты “Шанс”. Приятели Гаргоса смотрели почему‑то на него. Даже те, что сидели к нему спиной. В затуманенных алкоголем глазах теплилось какое‑то гнусное ожидание.
— Чё, Иван? — волнуясь, спросил Гаргос. — Драка сегодня будет?
— А вы монетку бросьте, — не оборачиваясь, просипел бывший бульдозерист. — Решка — к драке. Орел — подраться сам Бог велел.
— А точнее? Он что, уйдет? Вот так встанет и уйдет, Иван?
Лигуша задумался.
Неслышно возник рядом официант, доверительно шепнул в ухо Шурику:
— Подойдите к администратору. Вас междугородняя. Или поднимитесь в свой номер, подключат.
Шурик кивнул.
Взгляды Гаргоса и его компании ему не понравились.
Он забрал у официанта поднос с салатом и с пивом (его собственный заказ) и встал. Всей спиною он чувствовал, что Лигуша что‑то такое угадал в нем. Ни разу вот не взглянул на Шурика, а угадал, угадал…
С подносом в руках, не оглядываясь, смиряя себя, Шурик поднимался по лестнице.
Он знал свою слабость. Больше всего ему хотелось вернуться в кафе, запустить подносом в приятелей парагвайца и выбить стул из‑под великана Лигуши. Но он знал, что ему нельзя возвращаться. “Ты работаешь”, — сказал он себе. Он боялся себя такого. Где‑то в апреле возле универмага “Россия” Шурик отбил у пьяных, озверевших от пьяной силы юнцов некую девку, вопившую, как милицейская сирена. Вырвавшись из потных и мерзких лап, девица дала деру, забыв позвонить в ближайшее отделение. Семь разочарованных морд, потные акселераты в джинсовом рванье, заглотившие каждый по паре бутылок портвейна, тяжело притопывая шнурованными кроссовками, пошли на Шурика. Он украл у них удовольствие. Из‑за него из их рук удрала девка. Живая, голосистая. На ходу вооружаясь кто палкой, кто ржавой железкой, акселераты шли на Шурика, круша по пути хрупкие стекла автомашин, приткнувшихся к коммерческим киоскам. Владельцы киосков, трусливо попрятавшись за металлическими ставнями, так же трусливо, но не без удовольствия следили, как мента в штатском, а может, сотрудника налоговой инспекции (за кого еще можно было принять Шурика?) загоняют в тупик под глухую кирпичную стену.
Единственное, чего боялся Шурик, — не сорваться, не искалечить юнцов.
