Отъезд камеры. Мы видим, что это глаза бомжей, полные слез. Общий план фигур. Бомжи истерзаны, с них свисают клочья мяса. Над ними стоит священник, отец Григорий. Говорит:
.. начит, под цирком? – говорит он.
…ууу да, – говорит бомж, плача.
Там еще клетка… – говорит он.
Обезьяна там живет… – говорит он.
Там еще обезьяна живет… – говорит он.
Какая еще на хуй обезьяна, – говорит священник.
Че, совсем охуели, твари пьяные? – говорит он.
С размаху разбивает голову второму бомжу. Тот замолкает, мы видим, что половины черепа как не бывало
Правда обезьяна… – говорит бомж.
Там армянин какой-то… в цирке служил… – говорит бомж.
Он сука обезьяну показывает как йети, – говорит он.
Белым выкрасил и показывает, – говорит он.
Ну мы под клеткой прям и зарыли чтоб… – говорит он.
Ясно, – говорит священник.
Качает головой. Говорит:
И вы, пидарасы, хотели – говорит он.
…от святой матери-церкви соткой отделаться? – говорит он.
Коротко ретроспектива.
Коробка для пожертвований с надписью «Коробка для пожертвований». Прорезь. Пустая церковь (все – черно-белое). Два бомжа пытаются протиснуть в коробку для пожертвований пачку долларов. Возня, роняют. Ругаются. Появляется священник, подходит, рассматривает деньги. Говорит что-то ласковым, умиротворяющим тоном – мы не слышим, только предполагаем, гладя на благостное лицо, – уходит. Возвращается с чашей – он не идет, а словно плывет, будто павушка, – и вдруг коротко, очень сильно, оглушает бомжей. Одного, и второго, в доли секунды. Подбирает доллары.
Утаскивает тела в подсобку…
Все та же черно-белая картинка, но уже что-то изменилось. Священник вытаскивает тела из подсобки, – то есть, это уже не ретроспектива, и, по мере того, как к картинке возвращается свет, оттаскивает гигантскую плиту посреди церкви. Крупно – надпись на ней.
«Здесь покоятся жертвователи, семья Чуфля, на день коей в 18 веке был выстроен сей хра…»
Мельком – мумии в мини-склепе. Священник сбрасывает бомжей в склеп, задвигает плиту. Уходит в подсобку, возвращается с тряпкой и ведром. Моет пол. Уходит с ведром. Появляется с автоматом. Задувает все свечи. Дым. Священник уходит. Спина. Иконы. Дверь. Тишина…
После минутной на косяке появляется рука. Потом мы видим фигуру в рясе.
В храм вваливается священник отец Николай.
Покружив, он уходит.
ХХХ
Абсолютная темнота.
Мы слышим музыку из песни выдающегося молдавского певца Дана Балана (который наравне с автором сценария составляет сокровищницу фонда культуры Республики Молдова – прим. Сценариста).
Это хит «Деспре тине кынт» (пою для тебя – рум.), очень печальный, романтический, и красивый.
Мы видим тьму, в которой загорается один огонек, потом другой, третий… Наконец, мы видим, что это ванная комната, в которой совершенно обнаженная Наташа, ведущая телепередачи, зажигает свечи. Много свечей. От ее движений и дыхания язычки пламени колеблются. Мы видим, что ванная полна воды, горячей – поднимается пар, – почти до краев. Наташа зажигает пятидесятую по счету свечу, из-за чего ванная комната становится очень красивой, аутентичной, словно номер для новобрачных в недорогом турецком отеле в сезон
Наташа наклоняется – прямо так, чтобы ее зад крупным планом был показан в кадре, – и мы почтительно замолкаем. Наташа распрямляется. Она держит в руках охапку красных роз. Бросает их в воду. Выходит из комнаты.
Общий план дома. Мы видим, как в окне появляется обнаженная фигура Наташи. Отдернув занавеску, она смотрит задумчиво в небо. Она как будто прощается с ним. Постояв так минуты три, Наташа задергивает занавеску навсегда. Разворот камеры.
Мы видим, что дом оцеплен автоматчиками, которые прячутся за деревьями и кустами.
Снова квартира Натальи, уже комната.
Девушка, усевшись в кресло и укрыв ноги теплым клетчатым пледом, достает ноут-бук. Раскрывает. Начинает печатать. Мы видим светящиеся буквы на экране, и закадровый текст, который читает голос Натальи. Потом – на заднем плане – возникает лицо Наташи, которая читает написанное ей вслух.
Все – под аккомпанемент мелодии «Деспре тине кынт»
Наташа говорит:
