Шпионское наследие полностью

Уж не знаю, предупредил ли Джим старину Джорджа о моем приезде или тот поймал какие-то флюиды. Он сидел в эркере, спиной ко мне, за столом, заваленным бумагами, под углом, дававшим достаточно света для чтения, а при желании он мог насладиться видом окрестных холмов и перелесков. В читальном зале, похоже, мы были одни. В деревянных альковах стояли пустые столы и удобные стулья. Я зашел сбоку, чтобы он меня увидел. Джордж всегда казался старше своих лет, но тут, к счастью, меня не ждал неприятный сюрприз: все тот же постаревший Джордж, вот только в красном пуловере и ярко-желтых вельветовых штанах, что меня сильно поразило, так как до сих пор я видел его исключительно в скверном костюме. Если его лицо в спокойном состоянии сохраняло этакую совиную печаль, то в его приветствии не было ничего печального. Он энергично вскочил на ноги и сжал мою ладонь обеими руками.

— Что ты тут читаешь? — интересуюсь я невпопад полушепотом, помня о правилах поведения в читальном зале.

— Мой дорогой, не спрашивай. Старый шпион, впав в детство, ищет вечную истину. Ты выглядишь неприлично молодо, Питер. По-прежнему предаешься своим веселым забавам?

Он собирает бумаги и книги и убирает их в шкафчик. Я ему помогаю по старой привычке.

Поскольку для задуманной конфронтации это место явно не подходит, я спрашиваю его про Энн.

— Она в порядке, Питер. Да. Даже очень, с учетом… — Он запирает шкафчик и кладет ключ в карман. — Она сюда иногда приезжает. Мы с ней гуляем в Черном лесу. С былыми марафонами, конечно, не сравнить, но все-таки.

Наша негромкая беседа обрывается с появлением пожилой дамы, которая с некоторым усилием снимает с плеча сумку, выкладывает на стол бумаги, водружает на нос очки и с громким вздохом усаживается в алькове. Мне кажется, именно этот вздох окончательно подорвал всю мою решимость.

Мы сидим в спартанской холостяцкой квартирке на холме с видом на город. Джордж умеет слушать, как никто другой. Его компактное тело словно пребывает в зимней спячке. Длинные ресницы полусомкнуты. Ни хмурого взгляда, ни одобрительного кивка, ни вздернутых бровей, пока твое повествование не подошло к концу. И даже когда это случилось — в чем он должен убедиться, попросив тебя прояснить кое-что, то ли тобой пропущенное, то ли небрежно поданное, — по-прежнему никакой эмоциональной реакции: ни удивления, ни одобрения, ни осуждения. Тем поразительнее, что по окончании моего длинного рассказа — уже сгустились сумерки, и город под нами исчез в покровах вечернего тумана, сквозь который пробивались огни, — он раздраженно задернул шторы и дал выход неудержимой ярости, чего за ним никогда не наблюдалось.

— Трусы. Дальше ехать некуда. Питер, это позор. Говоришь, ее зовут Карен? Я ее разыщу немедленно. Надеюсь, она не будет против, чтобы я приехал и мы поговорили. Еще лучше, если она прилетит сюда, я это организую. Если Кристоф желает со мной поговорить, ради бога. — После несколько нервной паузы он добавляет: — И, конечно, Густав тоже. Говоришь, назначена дата слушаний? Я дам показания под присягой.

— Я про это ничего не знал, — продолжает он, все так же негодуя. — Ничего. Никто со мной не связывался, никто меня не информировал. Меня легко найти, даже в укрытии, — утверждает он без объяснений, от кого он укрывается. — Конюшня? — восклицает он, не скрывая своего возмущения. — Я был уверен, что она давно закрыта. Оставляя Цирк, я передал все полномочия юристам. Что происходило потом, мне неведомо. Судя по всему, ничего. Парламентское расследование? Исковые заявления? Ни слова, ни намека. Почему? А я тебе скажу. Они не хотели, чтобы я об этом знал. Я слишком высоко забрался для их клевков. Вижу их насквозь. Бывший глава Секретки дает показания? Признает, что он принес в жертву ценного агента и невинную женщину в операции, про которую мир мало что помнит? И все это было лично спланировано и одобрено шефом внешней разведки? Это не понравилось бы нынешним начальникам. Нельзя марать нимб нашей священной Службы. Господи, я немедленно прикажу Милли Маккрейг предоставить им все доверенные ей документы, даже не сомневайся, — продолжает он уже спокойно. — «Паданец», как призрак, преследует меня по сей день. И будет вечно преследовать. Во всем я виню себя. Рассчитывая на жестокосердие Мундта, я его недооценил. Он был не в силах побороть искушение устранять свидетелей.

— Послушай, Джордж, — запротестовал я. — Операцией «Паданец» руководил Хозяин. Ты лишь плыл по течению.

— Это и есть самый большой грех. Не хочешь у меня переночевать, Питер?

— Я забронировал номер в Базеле. Всего-то одна ночь. Утром у меня поезд до Парижа.

Это была ложь, и, кажется, он догадался.

— Последний поезд в десять минут двенадцатого. Как насчет ужина?

По тайным причинам, которым я был не в силах противиться, я умолчал о несостоявшейся попытке Кристофа меня убить и тем более о тираде его отца Алека против Службы, хоть он и питал к ней нежные чувства. Но последующие слова Джорджа прозвучали как ответ на выпады Кристофа.