Я уже возвращался к своему мотоциклу, когда пожилой мужчина спросил, не хочу ли я расписаться в книге соболезнований.
Был ли это легкий приступ эйфории по поводу уничтожения Стены и пришедшей в мир свободы (в чем я сильно сомневаюсь), или нутряное ощущение, что хватит уже таиться, или просто желание расправить плечи под проливным дождем и войти в число друзей Алека? Как бы то ни было, я заполнил все как положено: написал свою настоящую фамилию и настоящий адрес в Бретани, а в графе, обращенной к умершему, не придумав ничего лучшего, «Пьеро» — так в редкие минуты раскрепощения меня называл Алек.
И что сделал ты, Кристоф, такой же скорбящий, нелюдимый, его родной сын? В один из своих куда более поздних визитов на кладбище — почему-то я думаю, что их было несколько, в том числе с исследовательской целью, — ты внимательно прошелся по книге соболезнований, — и что же ты там увидел? Питер Гиллем из Ле-Дёз-Эглиз,
И каким же, Кристоф, сын Алека, будет твой следующий шаг? В ушах звучат вчерашние слова Кролика, сказанные хлестко, по-адвокатски: «Парень небесталанный, Питер. Возможно, это гены».
«Пит — наш книгочей, — объявила вчера Лора восхищенной публике. — Читать он будет здесь, в библиотеке».
Сам я вижу себя в предстоящие дни не столько книгочеем, сколько старшеклассником, принужденным сдавать письменный экзамен, который он должен был сдать полвека назад. Время от времени мальчика с замедленным умственным развитием забирают из экзаменационной комнаты и подвергают устному опросу экзаменаторы, и хотя они весьма поверхностно знакомы с предметом, это им не мешает гонять его в хвост и в гриву. А еще время от времени он приходит в такой ужас от собственных молодецких забав, что готов все отрицать, пока неопровержимые улики не развяжут ему язык. Каждое утро по приезде в конспиративный дом я получаю в руки стопку папок, как знакомых мне, так и нет. Если ты когда-то украл досье, это еще не значит, что ты его прочел.
Утром второго дня я застаю библиотеку закрытой для посетителей. Доносящиеся оттуда звуки захлопывающихся книг и снующие туда-сюда парни и девушки в комбинезонах, которых мне не представляют, наводят меня на мысль, что там всю ночь снимали отпечатки пальцев. В середине дня наступает зловещая тишина. Мне предоставляют не письменный стол, а столик на козлах в центре комнаты, похожий на гильотину. Книжные полки исчезли, оставив после себя на стенах призрачный оттиск тюремных решеток, чем-то напоминающий рельефные обои фирмы «Анаглипта».
— Наткнетесь на розетку, берите паузу. — Отдав мне этот приказ, Лора уходит.
— Дайте знать, когда захотите отлить. Мой папуля делает это каждые десять минут.
— Бедняга.
— Главное, ничего не уносите.
Странноватый вечер, когда Лора без объяснения причин заменяет Нельсона на стуле надзирателя и, сурово понаблюдав за мной в течение получаса или больше, вдруг говорит:
— К черту. Не хотите меня пригласить бесплатно поужинать, Пит?
— Когда? — спрашиваю я.
— Сегодня. Сейчас. Когда ж еще, по-вашему?
Бесплатно для кого? Я осторожно киваю, продолжая гадать. Бесплатно для нее? Для меня? Для нас обоих, поскольку это Контора устраивает нам такую встречу? Мы отправляемся в греческий ресторан неподалеку. Лора в юбке. Она забронировала столик. Нас сажают в углу. Незажженная свеча в красном колпаке. Не знаю, почему она застревает в моей памяти. Хозяин, наклонившись над нами, зажигает свечу и, обращаясь ко мне, говорит, что мне открывается лучший вид в этой комнате. Он имеет в виду Лору.
Мы заказываем узо, потом еще по стаканчику. Чистый, безо льда, ее идея. У нее запой, ищет любовных приключений — это со мной-то? — или думает, что алкоголь развяжет старичку язык? И что я должен думать по поводу незаметной пары средних лет за соседним столиком, которая старательно не глядит в нашу сторону?
