Ясно. Дорис выложила все, включая
Мы поднялись по зеленому склону и теперь стоим на разной высоте, что наверняка входило в планы Менделя, и смотрим на что-то непонятное в отдалении: пара серебристых берез, старая голубятня.
— У меня для тебя печальная новость, Питер.
Вот оно.
— Мне очень жаль, но наш передаточный источник Тюльпан, дама, которую ты успешно вывез из Чесло, сегодня утром найдена мертвой.
Поскольку никто не знает, как реагировать в таких случаях, я не стану утверждать, что у меня вырвался крик, в котором были боль, ужас и отказ верить услышанному. Знаю только, что перед глазами все расплылось — и серебристые березы, и старая голубятня. Было непривычно солнечно и тепло для этого времени года. Мне захотелось стравить, но я человек зажатый и сдержался. Помню, что последовал за Менделем в заброшенный летний домик в самой южной точке поместья. От особняка его отделяла густая дубовая рощица. Мы сели на шаткой веранде, откуда открывался вид на давно не стриженный газон для крокета; помню торчащие из травы ржавые воротца.
— Она повесилась, сынок, — так прозвучал в устах Менделя смертный приговор. — Сама. На нижней ветке дерева, за этим склоном. Возле пешеходного мостика. Точка 217 на карте. Наступление смерти запротоколировал в 8.00 доктор Эшли Медоус.
Эш Медоус, модный психотерапевт с кабинетом на Харли-стрит и загадочный друг Джорджа. Цирк иногда привлекает его в ситуациях с перебежчиками-неврастениками.
— Эш здесь?
— Сейчас с ней.
Я медленно перевариваю новость. Дорис мертва. А врач охраняет покойницу.
— Она оставила записку? Кому-то
— Просто повесилась, сынок. С помощью сращенной альпинистской веревки. Девять футов. Видимо, забыли в спортзале после тренировки. Чей-то недосмотр, я бы сказал.
— Алеку сообщили? — спрашиваю я, думая о том, как ее голова покоилась на его плече.
Тут он снова включает «полицейский голос».
— Джордж сообщит твоему дружку Алеку Лимасу то, что ему следует знать, когда придет время, сынок. И Джордж сам решит, когда оно придет. Ясно?
Ясно: Алек до сих пор уверен, что переправил Тюльпан в безопасное место.
— Где он сейчас? Не Алек, Джордж? — задаю я глупый вопрос.
— В данную минуту, если тебе так интересно, Джордж беседует с неожиданным посетителем, швейцарцем. Угодил в капкан, бедняга. Я бы даже сказал, в западню, расставленную беспринципным браконьером, охотником за олениной, как можно предположить. Ржавая штуковина, спрятанная в высокой траве, как я слышал. Уж не знаю, сколько она там пролежала. Но пружина сработала. А эти драконьи зубы могли перекусить ногу. Так что ему еще повезло. — Я молчу, и он продолжает с той же непринужденностью. — Этот швейцарец, он орнитолог, как и я, в каком-то смысле, так что уважаю. Он наблюдал за птицами и не планировал вторгнуться в частные владения, но так уж получилось, о чем он сожалеет. Я бы на его месте тоже сожалел. Между нами, я больше потрясен тем, что Харпер и Лоу ни разу за все свои дежурства не попали в эту западню. Вот уж кому повезло так повезло.
— Почему Джордж беседует с ним? — Мой вопрос подразумевал:
— Со швейцарцем-то? Ну, он же как-никак живой свидетель, сынок, этот швейцарец. Как ни крути. Он оказался на месте происшествия — да, по ошибке, бродячий орнитолог вроде меня — и в самое неподходящее время, к несчастью для него. Естественно, Джордж желает знать, может, джентльмен видел или слышал нечто примечательное, что способно пролить свет. Может, несчастная Тюльпан обращалась к нему каким-то образом. Ситуация деликатная, если вдуматься. Мы находимся на территории повышенной секретности, и официально Тюльпан не приземлилась в Великобритании, так что швейцарец, можно сказать, наступил на тайное осиное гнездо. Приходится принимать это во внимание.
Я его слышал, но не слушал.
— Оливер, я должен ее увидеть, — сказал я.
На что он, не удивившись, ответил:
— Тогда оставайся здесь, сынок, пока я передам это по инстанции. Только не вздумай сойти с места.
С этими словами он отошел на заросший газон для крокета и там забормотал в свою рацию. Потом сделал мне знак, и я направился за ним к массивной двери амбара по прозвищу Горбунок. Он постучал и отошел на шаг. После некоторой паузы дверь со скрипом открылась, и перед нами возник Эш Медоус собственной персоной, пятидесятилетний бывший игрок в регби, в клетчатой фланелевой рубашке и красных подтяжках, с привычно дымящей трубкой во рту.
— Мне очень жаль, старина, — сказал он и отшагнул, давая мне дорогу. Я тоже сказал, что мне очень жаль.
