Большему разрушению подверглась литовская Церковь. Я знаю, что в Литве был священник-отступник, он начал пропагандировать идеи национальной и раскольнической Церкви, но особого успеха не имел. Так что Советы, устраняя наиболее активное духовенство и все монашеские институты, получили множество мучеников и исповедников католической веры. Почти половина священников, которых я видел десятки за полярным кругом, — литовцы: самые молодые и ревностные были высланы со своей земли, большинство из них арестованы как предатели Родины и шпионы Ватикана[132] или сосланы как «социально опасные элементы».
До того как в Литву вступил СССР, там было девять католических епископов, к весне 1955 года на свободе оставался один, если, конечно, можно назвать свободой те условия, в которых жил монсеньор Казимир Палтарокас. Переезжать из одного прихода в другой он имел право только с разрешения милиции; ему не разрешалось ни публиковать приходской листок, ни проповедовать Евангелие, ни открыть семинарию. Во времена кампании за «пролетарский мир» его привезли в Москву, чтобы он подписал этот документ. Как мог епископ в таких условиях окормлять свой народ, сплошь католиков? Правда, большая их часть была рассеяна между Ленинградом и Владивостоком, между Москвой и Новой Землей, там, где находились в узах и литовские епископы и священники; монсеньору Палтарокасу приходилось работать за девятерых, да и помогали ему немногие священники, старые и хворые, и чаще всего наименее образцовые.
По этому поводу литовцы рассказывали, что после аннексии их родины, в городах на улицах нередко можно было встретить пьяных монахов, то есть, по всей вероятности, коммунистов, разыгрывавших комедию, чтобы вызвать возмущение верующего народа. Всеми способами власти СССР пытались принизить Церковь в глазах верующих и осмеять религию. Не помню, в Каунасе или в Вильнюсе несколько лет назад из прежних сорока действовали только четыре храма. Придорожные кресты были разрушены, исчезли многочисленные, подчас прекрасные статуи Христа, молящегося в Гефсиманском саду; прежде их ставили в садах, дворах, на перекрестках, и были они особенностью и гордостью Литвы. Несколько лет назад большевики посягнули даже на самую чтимую святыню, знаменитую надвратную часовню Богородицы, литовское название —
Вот что мне рассказал один заключенный поляк. Он встретил в Воркутинском лагере служителя этой часовни, главного спасителя священного образа. В ночь праздника в часовне горели большие свечи. Во сне служитель услышал голос: «Поменяй свечи у Матери Божией». Приказ удивил служителя: свечи могли гореть до утра. Он встал и пошел спросить священника, не тот ли приказал ему это; священник ответил, что ничего не приказывал, и велел служителю спать, а не думать о сновидениях. Призыв повторился еще и еще: наконец служитель и священник повиновались и сменили свечи. На другой день они принялись их рассматривать: одна свеча, огромных размеров, привлекала внимание; разломив ее, они нашли внутри взрывное устройство.
Рассказывали и о других чудесных явлениях, имевших место в Литве после вторжения безбожников; вот одно из самых известных. Однажды ночью возник странный свет над храмом. Собралась толпа, заговорили о чуде. Вмешалась милиция, чтобы разогнать людей и схватить виновника якобы обмана. Постучали к настоятелю, тот был уже в постели и ни о чем не знал. Милиция, однако, избила его, заставляя рассказать, как он устроил ночную иллюминацию. Настоятеля арестовали, а спустя пару дней следователь, выяснявший причину света, явился в местное отделение коммунистической партии. Он объявил, что возвращает партбилет, потому что уверовал в Бога.
Здесь гонения были более радикальными. Во Львове и других местах еще действуют немногие храмы латинского обряда; их посещают лишь остатки польского населения, и потому, возможно, власть терпит их. А немногочисленные церкви восточного обряда в трех восточных католических епархиях Галиции были осквернены расколом или, скажем точнее, полуофициальной советской «Церковью».
Галицийский католический епископат был несгибаем. Москва решила поразить пастырей, чтобы рассеять стадо: сказано — сделано; в конце 1944 года семь местных католических епископов были арестованы[133]. Мы уже встречали Его Высокопреосвященство архиепископа Львова Иосифа Слипого и апостольского визитатора монсеньора Николая Чарнецкого, а немногим раньше видели последнюю обитель монсеньора Григория Дакоты. О Его Преосвященстве Никите Будке[134], генеральном викарии Львова, я слышал неоднократно как об арестованном в числе первых, но его дальнейшая судьба мне неизвестна. Я узнал о несомненной смерти (после страданий, пережитых в Киевской тюрьме) епископа Станиславской епархии Григория Хомышина (в 1946 году)[135] и епископа Перемышля Иосафата Коциловского (в 1947 году)[136]. Викарный епископ Станиславский отделался, думаю, ссылкой (и он, монсеньор Станислав Латышевский недавно скончался)[137].
