По его словам, это был интересный тип: католик, да и человек боевой. Поляк прибыл несколько дней назад с девятнадцатого отдельного лагпункта, то есть из зоны строгого режима, куда был отправлен за попытку побега. Мы познакомились. Действительно, он был таким, как говорил Володя. С тех пор мы виделись почти каждый день, но нам никогда не удавалось поговорить наедине: наоборот, хлеборез, назначая ему встречу в раздаточной, предпочитал, чтобы я оставлял их одних. По всему, они обсуждали нечто секретное.
В конце февраля меня направили в бригаду, которая работала за пределами лагеря, и пришлось мне уйти из раздаточной. Уход в лес в самый разгар зимы был тяжек. Выше я говорил о тяготах работ и зимой, и в оттепель, когда ты возвращаешься из железнодорожных канав с совершенно промокшими ногами, как минимум. По приглашению хлебореза я после работы заходил в раздаточную; Володя явно жалел меня, видя мою усталость. С другой стороны, он и сам, казалось, перегружен работой, так как я ему больше не помогал; втихую он злился на начальство. Он предлагал мне кусок хлеба, и это было великим искушением после холода и тяжкого труда. Но я не мог есть хлеб бесплатно, я хотел отработать его и пару часов вечером помогал хлеборезу, как прежде.
Пережитые испытания упрочили нашу дружбу; Горячев решил, что пора посвятить меня в его давние секреты с поляком. На тех самых переговорах бывал и Саша Сураев, он оказался уже в курсе всего. Хлеборез обратился ко мне с речью.
— Отец Пьетро, мы знакомы с тобой достаточно и знаем, о чем другой думает и мечтает. Настало время подвести итоги и скрепить нашу дружбу. Поэтому я хотел бы посвятить тебя в один наш план. Это план нашего освобождения; только обещай хранить все в тайне.
— Обещаю, — ответил я. — Во мне можете не сомневаться; и я готов выйти с вами из заключения, если у вас есть конкретный способ.
— Конкретного плана пока нет, но нужно найти. Найти не только для нас четверых или даже для группки, но и для всех этих рабов, — Горячев широко развел рукой. — А когда мы освободим миллионы заключенных, то составим из них мощную армию. И она поможет завоевать свободу для всего народа, который только называется свободным, а на самом деле стонет под гнетом Сталина и коммунизма.
— Цель прекрасна, — отозвался я. — Но как ее достичь?
— Конкретного способа, говорю, пока нет. Но это не значит, что и плана нет. План есть, а теперь мы должны обсудить, как осуществлять его поэтапно. Первый этап представляется следующим образом: сперва привлечь надежных людей, готовых действовать в нужный момент, например, в случае, если Советский Союз вступит в конфликт с Западом.
— Хорошо, но что я могу сделать? Я никогда не носил и не намерен носить никакого оружия, кроме распятия.
— Все равно ты можешь многое. Ты с помощью религии можешь проникать в души людей, можешь вызнать мысли; и, значит, можешь указать нам тех, к кому можно обратиться. А когда они войдут в нашу организацию, будешь внушать им готовность пожертвовать собой.
— Ну, это я, пожалуй, смогу. Правда, я не привык смешивать религию с политикой, но ради благого дела я постараюсь. Но только моей главной задачей все же останется религиозное воспитание.
— Религиозное, религиозное, — подхватил Горячев и продолжил. — Теперь насчет связи. Мне кажется, заговорщик должен знать только свою группу: трех-четырех человек. Но каждый будет помнить, что он — член огромной организации, имеющей центр. Этот центр управляет всем; и этого достаточно. Но с центром необходимо быть связанным каждому, потому пусть каждый даст клятву верности письменно и непременно подпишется.
— Предлагаю подписываться кровью! — добавил капитан Вуек.
— Правильно! — одобрил Горячев.
Я же не одобрил не столько подпись кровью — это было не столь важно, — сколько саму подпись.
— Это лучший способ сдать всю организацию в руки НКВД. Достаточно одного обыска, чтобы обнаружить фамилии всех заговорщиков, — заметил я.
Хлеборез настаивал на своем; его решительно поддерживал поляк и не очень — Сураев; я же добавил:
— Не только не нужна подписанная клятва, но даже список сторонников хранить не следует.
Возражения мои были втуне. Пришлось мне на другой день во время работы на железной дороге высказать поляку сомнения в искренности Горячева.
— Уж не подлавливает ли он нас? — сказал я.
Поляк только отмахнулся.
— Нет, — успокоил он. — Мы с ним обсуждаем это уже давно. Он искренний человек.
Между прочим, я знал Горячева уже давно, но он до сих пор оставался загадкой; а после вчерашнего вечера у меня и вовсе явились подозрения. Вчера я дал это полу-согласие ввиду внезапности дела и, главное, из-за присутствия польского капитана. И вот сейчас, когда он и я, разгребая снег, обсуждали поведение хлебореза, неожиданно появился сам Горячев. Он сердечно поздоровался с нами и дал нам кусок хлеба, чтобы мы поделили его по-братски. Он сказал, что идет на двенадцатый отдельный лагпункт, не помню уж, по какому делу.
