Шрам полностью

«И все же, – шевелились в голове Беллис еретические мысли, – и все же именно мы урезонили Призрачников: сперва Волхвосстание, а потом Кожесброс. Какими бы слабыми мы ни были».

– Говорят, что именно вы возглавляли Волхвосстание, – сказала она.

– Ничего я не возглавляю, – на удивление резко сказал Доул. – Больше ничего. Я солдат, а не вожак. Великий Кромлех… это кастовый мир. Вы выросли в торгашеском городе, так что для вас это само собой разумеется. Вы понятия не имеете о свободе продавать свои услуги, делать то, что требует от вас наниматель. Никакой я не вожак.

Утер Доул пошел с ней по коридорам «Гранд-Оста».

Когда он остановился на одном из множества пересечений, Беллис на мгновение показалось, что он сейчас поцелует ее, и глаза ее расширились. Но это не входило в его намерения.

Он приложил палец к губам.

– Я хочу, чтобы вы узнали кое-что о Любовниках, – сказал он.

– А как их зовут? – спросила Беллис, чувствуя усталое раздражение. – Меня уже тошнит от этой… таинственности. Не верю, что вы не помните.

– Помню, – сказал Утер Доул. – Конечно помню. Но их прежние имена не имеют никакого значения. Теперь они – Любовники. Лучше вам запомнить это.

Доул повел ее на нижние палубы, где не было ни звуков, ни патрулей. «Это еще зачем?» – думала Беллис, взволнованная и испуганная. Теперь они находились в темной и очень тихой части корабля. Здесь не было окон – Доул и Беллис спустились ниже ватерлинии, в те уголки корабля, куда давно никто не наведывался.

Наконец Доул нырнул под лабиринт труб и провел ее в маленькое помещение – не комнату, скорее закуток. Стены, пол – все здесь было покрыто пылью, краска шелушилась.

Доул поднял палец перед губами Беллис.

Она понимала, что тому, кто тайно действует против Саргановых вод, не стоит попадать в зависимость от Доула, заводить с ним дружбу. «Что я здесь делаю?» – подумала она.

Утер Доул поднял палец к потолку, находившемуся всего в паре дюймов над его головой, и выразительно наклонил голову. Прошло несколько секунд, прежде чем Беллис что-то услышала, а когда услышала, то не сразу поняла, что это такое.

Голоса. Приглушенные слоями воздуха и металла. Полузнакомые. Беллис задрала голову. Теперь она почти разбирала слова. Это было случайно обнаруженное место для подслушивания. Благодаря причудливому сочетанию конструкции и материалов звуки из помещения наверху проникали (по трубам, полым стенам?) через потолок.

Голоса из помещения наверху.

Комната Любовников.

Беллис удивленно вздрогнула. Она слышала голоса Любовников.

Медленно и осторожно, словно те каким-то образом могли увидеть ее, Беллис выгнула шею и прислушалась.

Слова, произносимые с быстрыми придыханиями, перескакивали через регистры. Звуки. Кошачьи, просящие, довольные. Вздохи сексуальной близости, боль, другие сильные эмоции. И слова, проникающие сквозь металл.

…мой… здесь… жарь… да и… режь… здесь… моя… режь… да, да…

Да.

Слова многократно повторялись. Беллис отшатнулась от них – физически, буквально, отошла в сторону от слабой точки в металле. Слова, звуки произносились быстро и нараспев и были так насыщены страстью и желанием, что их приходилось обрубать, иначе они превратились бы в бессловесный визг.

режь да мой режь

Два потока слов, мужской и женский голоса, накладывающиеся друг на друга, переплетающиеся, неразделимые – их ритмы неразделимы.

«Джаббер милостивый!» – подумала Беллис. Утер Доул бесстрастно смотрел на нее.

«Режь, и режь, и жарь, и режь!» – думала она, в ужасе направляясь к двери. Она думала о том, чем эти двое занимались в своей комнате всего в нескольких футах от нее.

Доул повел ее прочь из этой жуткой норы. Они миновали слои металла, вышли на ночной воздух. Доул по-прежнему не говорил ни слова.

«Что же это ты делаешь? – думала Беллис, глядя ему в спину. – Зачем ты мне это показал?»

В его манерах ничто не говорило о похоти. Беллис не могла этого понять. Сдержанный, красноречивый и официальный, в собственной комнате он был только рассказчиком – посвящал ее в необычные истории, излагал разные теории. А здесь, в этих коридорах, превратился в проказливого мальчишку, который нашел себе укрытие и прячется в нем. С невысказанным, неописуемым бахвальством, какого можно ждать от ребенка, Доул провел ее в свою насиженную берлогу, открыл ей свою тайну. И Беллис не могла понять, зачем.

Ее била дрожь при воспоминаниях об этих похотливых выкриках, о проявлениях страсти Любовников. А может быть, и любви. Она думала об их шрамах, надрезах. Кровь и рассеченная кожа, любовная лихорадка. Тошнота подступала к горлу. Но Беллис приводило в ужас не кровопролитие, не их ножи и не то, что они делали. Вовсе не это. Такие мелочи вовсе не волновали ее – это она могла понять.

Тут появлялось кое-что еще. Сами эмоции, напряженный, головокружительный, тошнотворный пыл, который Беллис слышала в их голосах, – вот что нагоняло на нее страх. Они пытались слиться воедино, рассечь себя и истечь кровью друг в друга. Они разрушали свои личности ради чего-то очень далекого от секса.