Я спросил, как его зовут, погладил черные кудри, а он вдруг обнял меня и прильнул худющим тельцем.
— Валерик, иди ко мне, — с дрожью в голосе сказала София.
Глаза у нее были сухие, обожженные скорбью и ожиданием. Наше появление означало, что больше ждать нечего.
— Пуля? Бомба? — спросила тихо. — Хоть не мучился?
Я вздрогнул и быстро ответил:
— Пуля. В голову. Миг — и все.
Она напряженно смотрела на меня, прижимая мальчика.
— Миг, и все, — повторил я. — В таких случаях человек не успевает ничего почувствовать.
Я произнес это так уверенно, будто в точности знал, что бывает с человеком, которого поражает пуля в голову.
Каждое слово давалось мне нелегко, а тут еще Дигтяр подмигнул, и я задохнулся от боли и злобы. Должно быть, мой взгляд кое-что сказал ему. Виновато-тупое выражение застыло на его физиономии. Не впервые я замечал, что лицо его становилось туповатым, когда он чувствовал свою вину.
София молчала. Может, ждала подробностей. Именно так и понял ее молчание Дигтяр и начал:
— Понимаете… Мы бежали…
— Как это бежали? — изумилась София.
Я поспешил вмешаться:
— А так — перебежками, в атаку… — Я посмотрел в сторону Дигтяра. — Мы бежали в атаку и вот…
Посидели еще немного и стали прощаться. Мне, киевлянину, София сказала:
— Заходите как-нибудь. Будем рады.
Я пообещал, хотя в ту минуту не был уверен, что выполню свое обещание.
— Валерик, попрощайся с дядями.
Валерик чинно пожал нам руки.
На улице я остановился и, став вплотную к Дигтяру, зло сказал:
— Чего ты подмигивал? Я спрашиваю: чего?
Он усмехнулся.
— Очень ловко ты рассказывал…
Я встряхнул его за лацканы:
— Болван — вот ты кто!
— Да что ты, Олег? Разве ж я, разве ж я…
— Довольно болтать! И забудем об этом.
Молча пошли ко мне. Покрытая слоем пыли, почти пустая комната. Железная кровать, столик, два стула. Книжки исчезли.
После освобождения Киева я получил на фронте известие от соседей: мать умерла. Трагическая гибель постигла отца еще перед войной. В тот роковой год…
Самый воздух здесь был насыщен удручающей тоской. Так должен был жить.
Бутылка самогонки, которую выменяли еще в дороге, уж не помню на что именно. Кусок хлеба, кусок сала.
Выпили молча, закусили. Потом я проводил Дигтяра на вокзал. Втолкнул в переполненный вагон. Поезд двинулся.
Он что-то кричал мне. Я махал рукой.
Настоящей дружбы с Дигтяром у меня, собственно, и не было. Ни в партизанском отряде, ни позже на фронте. Воевал он неплохо. Тут ничего не скажешь. Заслужил награду за подорванные эшелоны, заслужил солдатские медали.
Однако есть люди, которые к себе близко никого не подпускают. Таков и Дигтяр. Словно бы компанейский хлопец, и табаком поделится, и плечо подставит где нужно. А все же какая-то невидимая грань отделяла его от остальных. Невидимая и неощутимая. Эту его обособленность чувствовал не только я.
С кем мне было легко — это с душевным и открытым Петром Сергийчуком. Были друзьями — не-разлей-вода. Нам было о чем поговорить. Не только потому, что оба оказались киевлянами. Нас объединяло многое в детстве, в юности. Мы рано потеряли отцов и знали цену куску хлеба, заработанного в пятнадцать лет. Знали, что такое залатанные ботинки и перелицованный отцовский пиджак. Объединяли нас, кроме прочего, прочитанные книжки, просмотренные кинофильмы, эти незабываемые довоенные кинофильмы, которые оставили след в наших душах навсегда.
А еще песни. Любили петь. Партизанская братия с удовольствием слушала (в свободную вечернюю пору), как сливается в одно мягкий басок Петра с моим тенором.
Потом я уже не мог запеть ни одной из тех наших песен. Они умерли во мне вместе с Петром. Но о Петре Сергийчуке, о его последнем дне — позднее. Тысячу раз я мысленно возвращался к этому дню, — никто не знал и никогда не узнает, какие муки причиняют мне те воспоминания.
«А впрочем, почему позже? — спросил я себя. — Почему? Почему? Чтоб на какой-то срок отложить то, о чем до сих пор не имел сил рассказать даже самому близкому человеку?»
…Все из-за той проклятой шоссейки!
Мы не раз счастливо переползали через нее, возвращаясь после очередной диверсии на железной дороге или из разведки.
Но в тот раз нас там и ждало несчастье.
Казалось, все складывается хорошо.
У партизанской разведки повсюду свои глаза. Именно это и помогло Сергийчуку (а он был старшим в нашей группе) найти удобное, то есть менее для нас опасное, место, чтоб заложить мину под рельсами.
Дело в том, что две наши группы уже понесли потери, добираясь до железнодорожной магистрали, — немцы вырубили вдоль нее широкие просеки, нашпиговав их минами. А к тому же настроили еще и дзотов. Попробуй тут что-нибудь сделать…
А там, где поставил точку на самодельной карте Петро, деревья хоть и были вырублены, но еще не вывезены. Так вот: под прикрытием веток и стволов можно было добраться до самых рельсов.
