Что он студент, известно стало в первый же день. А какой студент может себе это позволить? Только папин или — один черт! — мамин сыночек. Вот такие шалопаи и вырастают за широкой спиной. А дальше? Что с ним дальше будет? Не волнуйтесь, не тревожьтесь. Институт он окончит с наилучшей оценкой. Тепленькое местечко ему наперед пухом выстлано. Другие поедут на край света, будут жить в палатках, а этот…
Но если подумать, парень, в конце концов, не так уж и виноват. Что с него возьмешь? Молоко на губах, в голове ветер… Но отец, отец!
Кто-то в точку сказал: надутый. Да и денег, видно, девать некуда. Мог бы двадцатилетний оболтус и сам приехать. А его, видите ли, водят за ручку. В колясочке возят.
Отец был угрюмый и нелюдимый. Лет сорока пяти. Высокий, темноволосый. Лицо желтое, усталое. Он долго торчал под дверью главврача. Зато уж когда попал в кабинет, сидел там чуть не час. Как будто у главврача только и дела, что беседовать с отцом молодого лодыря.
После обеда отец и сын пошли к морю. Гуляли по набережной. Потом сидели на скамейке, укрывшейся за высокими кипарисами. Море медлительно, слабой волной набегало на берег и, тяжело вздохнув, катилось назад, в глубину.
Тихий человек в берете, блуждая вдоль берега, наткнулся на скамью, где сидели отец и сын, растерянно пробормотал: «Простите» — и прошел дальше.
За ужином он рассказывал, что его поразил страдальческий взгляд отца и какая-то неземная (он так и сказал — «неземная») печаль на лице юноши. Они напоминали журавлей, выбившихся из сил во время перелета. Стая улетела на юг. А этим уже не одолеть моря.
За соседним столом услышали это и посмеялись над сентиментальным дядей.
— Страдальческие глаза… Ха-ха! Откуда он их взял?
— Журавли… Кру-кру! — подхватил спортсмен и, театрально заломив руки, пропел: — «Пока море одолею, крылышки собью…»
Было смешно. Но тихий человек в берете стремительно встал и вышел.
Через несколько дней отец уехал. Юноша ходил к морю один. В такую пору в санаториях по большей части пожилые люди. Но он, видно, и не искал себе общества. В столовую — а именно там завязываются знакомства и возникают компании — приходил позже всех. В этом тоже усмотрели проявление спеси и самовлюбленности. Но две пожилые женщины и третья, молодая, врач, сидевшие за тем же столом, пришли к выводу, что юноша, должно быть, чувствует себя неловко, потому что замечает недоброжелательные взгляды. Через несколько дней молодая женщина-врач сама запоздала и потом говорила, что парень как парень и нечего на него косо смотреть.
О том, что эта молодая женщина — врач, узнали во время забавного случая на экскурсии. Автобус испортился, а до санатория оставалось чуть ли не десять километров. Большинством голосов решили идти пешком. Кое-кто возражал, кое-кто требовал — немедленно же! — другого автобуса, но большинство есть большинство. А по пути, как водится, шутки, анекдоты, смех. Только одна курортница, женщина в цветастом платье, лет сорока, все время злилась и грозила, что телеграфирует во все инстанции — от курортной конторы до министерства. Но среди легкомысленных экскурсантов эти угрозы «цветастой» тоже вызывали смех.
Тогда она села на какое-то бревно и сказала:
— Сердце! Я не могу, остановите любую машину.
Но как будто бы назло — ни одной.
— Убийцы! Душегубы! Нарочно ломаный автобус дали!
Ее окружили. Веселое настроение заметно таяло. Молодая женщина, бывшая до тех пор первой хохотушкой, строго приказала всем отойти.
— Вот валидол, — сказала она «цветастой». — Положите таблетку под язык.
— Врача, врача!..
— Я врач.
— Ой, доктор, я умираю! Уже нет пульса!
— Неужели? — Молодая женщина, скрывая улыбку, щупала запястье. — Главное, не волнуйтесь. Спокойствие, спокойствие… Видите, вот уже и лучше. Идемте.
— Что вы! Я умру…
— Дайте руку. Так, так… И пошли.
— У меня уже пульса нет… Я упаду!
— Не упадете! Я отвечаю. Покажите этой несерьезной публике, что вы и без пульса можете идти.
Они пошли. За ними — остальные.
После минутного молчания спортсмен снова начал острить:
— Доктор, научите меня бегать без пульса. Доктор, а штангу я без пульса возьму?
— Хватит! — бросила врач через плечо.
Но спортсмена разбирал смех.
— А любить без пульса можно? Как на это смотрит медицинская наука?
Под пустую, беспечную болтовню незаметно дошли до санатория. Женщина в цветастом платье со стоном жаловалась:
— Вот так всегда… Никто не верит. Пускай бы уж оно разорвалось, это проклятое сердце!
— Главное — спокойствие, — повторяла врач. — И все будет хорошо.
И хотя ей хотелось сказать что-нибудь резкое, но еще сильнее ее возмущало поведение развязного спортсмена.
— Не обращайте на него внимания. Он, верно, слишком часто отбивает мяч головой.
После обеда спортсмен перехватил молодую женщину-врача на кипарисовой аллее.
— Милый доктор, — сказал он, — я там ляпнул глупость. Бегать и прыгать без пульса — еще так-сяк… Но любить…
Стоял перед нею, убежденный в своей неотразимости. Знал — не одна провожает его статную фигуру долгим взглядом. Сейчас в голосе спортсмена звучала милостивая нотка: так и быть, он разрешает ей влюбиться в него.
