Шрам полностью

Он посмотрел на цепочку с маленьким жетоном, на имя и символ. Никаких сведений об Армаде. Никаких сведении о том, как кробюзонскому правительству найти его, Флорина. Беллис, замкнувшись в своем молчании, следила за ним. Она знала, кто такой Флорин. И он чувствовал, как в ней зреет надежда. Он взял большое кольцо, рассмотрел замысловатую зеркальную печатку — выступы и выемки для выступов. Печатка словно загипнотизировала его. За ней, как и за Нью-Кробюзоном, для Флорина стояло многое.

Молчание продолжалось еще какое-то время. Флорин так и сяк крутил пакет в руках, трогал пальцами шишечку воска, кольцо, разглядывал письмо со страшным предупреждением.

Он не мог простить им свою переделку, но ведь это было не все. Были места, люди. Нью-Кробюзон значил для него не только это.

Флорин Сак оставался предан Саргановым водам, но он чувствовал, что жар этой преданности уживается в нем с ностальгической привязанностью к Нью-Кробюзону, с некой печальной нежностью и долей сожаления. Нежностью к обувному рынку и ко многому другому. Два этих чувства вспыхивали в нем, кружили вокруг друг друга, как рыбы.

Он представил себе свой город — разрушенный, погибший.

— Это верно, — медленно прошептал он. — Отсюда до Машинного берега миля с лишком — вниз по склону, мимо болот, где живут эти женщины.

Он кивнул головой, неожиданно указывая на другую сторону городка, где внизу расщелины бились масляные волны.

— Но отсюда до моря всего несколько ярдов.

Это не займет много времени.

Не отвожу глаз от окна (у меня за спиной сама Беллис Хладовин, прячется, сидя на корточках, ждет. Видимо, нервничает — вдруг я играю с ней? — но все же полна надежды). Жду, когда охранник зайдет за угол, исчезнет с площади, из виду.

«Не двигайтесь, — говорю я ей, и она отчаянно трясет головой. — Чтобы ни на дюйм отсюда (мне страшновато, и потому я медлю). Ни на шаг никуда, пока не услышите мой стук».

Она должна открыть дверь и не пустить ни одну комариху, пока дверь будет отперта. Она должна ждать меня, пока я не вернусь.

Наконец я киваю. Ее кожаный мешочек привязан, плотно сложен и натерт воском, чтобы не пропустить воду. Я прижимаю его к животу, словно закрывая рану. Она распахивает дверь, и я выхожу наружу, на воздух. В небесах светят звезды, повсюду вокруг — женщины-москиты.

Флорин Сак не раздумывает. Он несется к расщелине, которая рассекает дальний конец поселения словно анус, через который мусор сбрасывают в море.

Он бежит, опустив голову, вслепую, охваченный страхом, — несется к трещине в горе. Нервы его гудят, тело напряжено, каждая его частица стремится как можно скорее оказаться в воде.

Он уверен, что слышит гудение крыльев.

Он только пять секунд под открытым небом, слушает ветер и ночных насекомых. Его ноги касаются ровной поверхности скалы, которая, как балкон, нависает над морем. Воздух неподвижен, и темнота обнимает Флорина еще сильнее, когда он ныряет во мрак этой расщелины в горе. На мгновение ноги его замирают, он словно колеблется — не пуститься ли более трудным и менее опасным путем по узкой тропке, петляющей туда-сюда по склону, но уже поздно — ноги сами несут его, он уже отталкивается и летит, словно услышав за спиной звук крыльев.

Под ним нет ничего, кроме воздуха, более пятидесяти футов воздуха, а потом вода — она лениво плещется и сверкает, как металл. Сквозь расщелину Флорин видел движение моря, там внизу. Теперь он морское существо, он может различать рисунок течений. Он знает, что вода внизу глубока, так оно и выходит.

Он вытягивается в струну, и вода открывается перед ним с плеском, выдавливая воздух из его легких, он при ударе раскрывает рот и вдыхает воду через свои несчастные пересохшие жабры, и море снова смыкается над ним, принимая его в свою плоть. Оно приветствует его, ничтожную тварь.

О благодатные мгновения, когда он парит недвижно в темной воде! От блаженства, от безопасности кружит голову. Сюда не проберется ни одна комариха (ему приходит в голову мысль о других хищниках, и на мгновение безмятежность покидает его).