Тело королевы не было выточено из стали, как ей хотелось иногда думать; растерзанное сердце не было поделкой из смерзшегося камня. Марш по болотам Ангрена и битвы ее измучили, добила рана, полученная на мосту, расползшаяся воспаленной лихорадкой по телу. Она помнила, как посвящали в рыцари ведьмака, а после зиял провал, выкушенный болезнью.
========== 1. ==========
Тяжелая болотная хмарь осталась позади; туман уже не закрывал взор, не лип к глазам длинными мокрыми лапами, неприятно, по-пиявочному не присасывался к коже. Болот теперь не было: они вышли с жуткого Ийсгита давно, уже победили на Яруге, и время на ней остановилось, потопталось, будто залезший в самую топь конь; Мэва видела таких предостаточно, видела обессиленных людей с потухшими глазами, бредущих по болотам, хлюпающих жижей в сапогах. Воспоминания последних дней засели в голове, что их не выжечь было каленым железом лихорадки.
Болотный туман наполнил голову, оплел мысли, сделав их неловкими и неповоротливыми; она надышалась им, отравилась. Мэва думала с трудом, проваливалась в зыбкие сновидения, шуршащие на разные голоса, заставляющие лихорадочно дрожать всем телом. Тело королевы не было выточено из стали, как ей хотелось иногда думать; растерзанное сердце не было поделкой из смерзшегося камня. Марш по болотам Ангрена и битвы ее измучили, добила рана, полученная на мосту, расползшаяся воспаленной лихорадкой по телу. Она помнила, как посвящали в рыцари ведьмака, а после зиял провал, выкушенный болезнью.
Туман дышал злобой и был жив, Мэва — едва ли. Она не чувствовала своего тела, пыталась скрести кончиками пальцев по постели, говорить что-то, но ничего не получалось. В ушах еще мерзкими филинами ухали голодные болотные твари. В полузабытьи она пыталась сражаться с ними, стискивала руку так, как держала бы меч.
Очнувшись, Мэва не знала, сколько дней прошло с того времени, как она окунулась в омут лихорадки. Просто ощущения вернулись, снова нагрянула боль в ноющих мышцах, заструились в голову старые страшные мысли: о Нильфгаарде, Севере и сыне. Быть может, мельком подумала Мэва, в темном нутре болезни мне было легче. Протянула руку, кончиками пальцев коснулась щеки, ноющей тупой болью. Натолкнулась на бинты, но вздрогнула всем телом.
Приподнявшись на постели, она огляделась быстро, осознала себя в палатке — просторной и крепко стоящей на земле; должно быть, это был ее королевский шатер. Тускло горела лампада, чадили какие-то благовония. Сидящего за столом человека Мэва заметила не сразу, а вот он внимательно за ней наблюдал, по-лисьи щурясь. Сидел, откинувшись на спинку колченогого стула, стащил шапку свою ужасную — без нее казался моложе, самоуверенным мальчишкой с темными вихрами. Мэва зажмурилась, снова открыла глаза, но ни Гаскон, ни обгрызенное им яблоко на столе не пропали. Стали только реальнее и четче.
— Доброе утро, Мэва! — сверкнул он ухмылкой, говоря, пожалуй, слишком громко; виски слабо ныли. — Позвать Рейнарда? Он тут, рядом…
— Не нужно, — пробормотала Мэва почему-то. Стыдно немного было показываться перед Рейнардом не королевой, но слабой больной женщиной. — Только, ради всех богов, не ори так сильно, иначе и император Эмгыр услышит, что я проснулась.
Голос ее был едва ли нежнее вороньих выкриков, что слышались на старых полях сражений. Горло ныло после долгого молчания, говорить было трудно. Зато она снова произносила все буквы, воспаление спало, и это не могло не радовать.
— Ты перестала так прелестно шепелявить, — не промолчал и Гаскон. — А я-то уже начал привыкать.
Мэва ничего не говорила, ощупывая языком место недостающего зуба, слабо замычала от кольнувшей десну боли. Пожалуй, она не хотела знать, как это выглядит вместе со шрамом, глубоко пересекшим щеку.
— Если не улыбаться придворным слишком уж широко, никто не заметит, — вслух размышлял Гаскон, что-то делая за столом. Звякали склянки. — А еще можно надеть платье с глубоким вырезом, и твой шрам тоже вовсе перестанет всех волновать.
— Не помню, когда я последний раз улыбалась… и носила платья, — призналась Мэва, глядя в потолок — на натянутую ткань шатра синего цвета. — Что это?
Ей под нос ткнули какую-то миску с дурно пахнущим отваром — Мэва инстинктивно скривилась. Чувствовала себя маленькой принцессой, которую выхаживает папенькин лекарь; детские воспоминания невразумительно ворочались в голове, добавляя ей раздражительности. Хотелось вскочить с постели, выбежать из палатки и взобраться на коня, двинуться куда-нибудь — не важно, куда. Бить Черных, сражаться с чудищами; Мэва только этим и занималась. Она помотала головой, одновременно и отказываясь от питья, и пытаясь отбросить назад глупые мысли.
— Мэва, — необычно серьезно начал Гаскон, глядя ей в глаза. — Я тащился с тобой через эльфские леса и краснолюдские горы, а потом плесневел в болотах и сражался с той неведомой херней, которая хотела нас сожрать. Если бы я хотел тебя отравить, поверь, сделал бы это уже давно. Ты все еще не веришь мне, да? Сколько нифгаардских шпионов мне зарезать, чтобы ты выпила чертово лекарство?
— Пахнет, что твои сапоги, — пробормотала Мэва, отчего-то чувствуя пробивающуюся вину. — Мерзость.
